Триада

Позади них раздался грохот. Постамент хрустнул и переломился пополам. Светящийся шар упал на пол и потух, разбившись на тысячи осколков.

– Что это? – задыхаясь, спросил Таррель и ткнул кристаллом в лицо Джерис.

– Я молилась. – гордо сказала Джерис. – Свет Матери-Звезды пришёл из-за меня, а не из-за камня.

– Хорошо. Пускай. Я спросил, что это?

Таррель катал в руках кристалл, считая его грани.

– Нашла на берегу. – ответила Джерис. – Тебе не отдам. Даже не думай.

– Не отдашь, – поправил её Таррель, – а продашь.

– Всё серебром меряешь? Совесть свою измерь, ни на керту не потянет! Продам. Да вот кому угодно, только не тебе.

Таррель схватился за голову.

– Да продавай! Пожалуйста… А если б меня здесь не оказалось? – сказал он.

– Было бы чудесно. – ответила Джерис и подошла вплотную к Таррелю. – Ты всегда не вовремя.

И протянула руку. Таррель помолчал и сказал с обидой:

– Так, значит? Вот уж прямо всегда?

Он вложил кристалл в маленькую ручку Джерис и, развернувшись, пошёл прочь.

К десяти часам вечера темнота совсем окутала побережье, и в Гаавуне наступила ночь. Едва спряталось солнце, резко похолодало, город опустел, и только редкие прохожие топали по улицам, торопясь домой, к тёплой печи и вкусному ужину.

На южном небе выделялись, словно обведённые чернилами, тёмные фигуры каштанов и апельсиновых деревьев. Повсюду сверкали фонари и огоньки в окнах маленьких домиков, а в воздухе плавали ароматы морского воздуха, апельсинов и свежих булочек, которые лати готовили для своих семей. С каждым шагом запахи менялись, и казалось, что ночью Гаавун пестрит ими даже больше, чем днём.

Несмотря на темноту, после девяти вечера город кишел звуками, только иначе, чем в дневные часы. Стрекотали сверчки, точно устроили они соревнование, кто окажется самым громким, лаяли собаки вдалеке, пели женские голоса и кричали резвящиеся во дворах дети. Но больше всего было в Гаавуне разговоров. Попасть сюда впервые – покажется, будто волны шумят на берегу, но прислушаешься – болтовня вполголоса.

Разговорами был полон весь Гаавун. Мимо какого двора не пройди – везде бормочут. Не судачишь, не сплетничаешь по вечерам – косо посмотрят. Либо за немого сочтут, либо за юродивого. Знакомых увидел – приветствуй, а чужих уж и подавно. Потому спешащие домой люди только и вертели головой по сторонам и, завидев отдыхающих у домов хозяев и хозяек, доброжелательно кивали, приговаривая: "Как поживаете? Как детки?" или "Холодный вечерок выдался, что же вы не у печки?", и всё в таком духе.

Но сегодняшний вечер всё-таки разогнал большинство латосов по домам. Поговоришь тут, когда ознобом прошибает. Уж лучше дома, в тепле, под горячий чай или вино.

Холод сыграл на руку всем тем, кому хотелось этим вечером остаться незамеченными на гаавунских улицах. Среди таких людей оказался и Арнэ Таррель, спешащий пересечь Гаавун как можно быстрее, чтобы добраться в дальний район. Никто не знал, где он живёт. Может потому, что появлялся он здесь нечасто, а может, просто скрываться умел. Как бы то ни было, а холод и туман, спустившиеся на Гаавун, благоволили молодому Таррелю. Он пересекал одну улицу за другой, натягивая капюшон на самый нос. Попадаться на глаза гаавунцам, которым до смерти интересна хоть какая новость, ему совсем не хотелось: даже уличный пёс, крикни ему, что Таррель вернулся, поймёт, о ком речь.

Дорога привела дежу в глухой район Кадрог. Там царила тишина. Улицы освещали редкие тусклые фонари, а свет в окнах гасился ещё около восьми часов вечера, и тогда уже никто не выходил на улицу до утра. Здесь было хорошо всем тем, кто превыше всего ставил покой и сон, потому-то Кадрог и не похож был на остальной Гаавун: здесь не жужжали по вечерам сотни приглушённых голосов, как в пчелином улье, не кричали дети и не играла музыка. Потому и в сон этот район погружался раньше всех, а пробуждался на самой заре. Район стариков и старух, что покорно ждут, когда придёт их час и наслаждаются тихими, лишёнными суеты днями.

В спальне стариков Шетгори было темно и тихо. Уже несколько часов как легли в кровать. Духота в комнате то и дело будила старого Гофу, и он вставал, чтобы походить по комнате и размять отлёжанные бока. В очередной раз он открыл глаза и сел на краю кровати, свесив ноги. Беспроглядная темнота. И душно. Только тусклый, еле освещенный квадрат окна висит напротив.

Кашель вырвался из груди Гофы, и он, кряхтя, поставил ноги на пол. Лати Фанкель на кровати зашевелилась, но не сказала ни слова. Гофа подошел к окну, просунул голову между штор и, посмотрев недолго на пустую улицу, распахнул окно. Ставни скрипнули и ударились снаружи о стены дома. В комнату тут же просочилась ночная прохлада. Гофа облегченно вздохнул. Постояв так ещё с несколько минут, он почувствовал, что наконец-то начало клонить в сон. Только он доковылял до кровати, предвкушая долгожданное забытье, как услышал звуки внизу, на первом этаже. Пожевав сухие губы, он заворчал и зажёг керосиновую лампу. Лати Фанкель приподнялась на локтях. Лицо ее было испуганно, волосы растрепаны, а в глазах – ни следа сна.

– Гофа, что ты? Куда собрался?

– Лежи. Пойду вниз схожу. Говорил же – яблоки поближе к стене клади, поближе! – и махнул рукой. – Не слушаешь, а мне теперь ноги обивать о лестницу эту проклятую.

Отдаляющееся бормотание старика Шетгори звучало ничуть не благозвучнее скрипа деревянных ступеней под его ногами. Он спустился на первый этаж, освещая себе путь лампой, и перед ним вырос ряд высоких окон, ведущих на веранду. Возле них вдоль стены стоял длинный стол с яблоками, пахнущими так сильно, что даже хотелось открыть окно. Гофа, опираясь на край стола, опустился на колени и осветил пол по углам. Пусто.

Тут звук повторился. И был это не стук падающих яблок. Гофа поднял голову. За стеклянной дверью что-то двигалось. Старик поднялся на ноги и разглядел в мутные стекла высокую фигуру. Вздрогнув, он затушил лампу. Снова застучали в стекло.

– Гофа, открывай же скорее! – раздалось за дверью. – Я вижу, что ты здесь!

– Кто? – слабо от испуга произнёс старик.

– О, звезды, Шетгори! Открой дверь! Это я, Арнэ.

Гофа схватился за голову и быстро поковылял к двери, чтобы впустить Тарреля.

– Что же ты копаешься там…

– Да лампу-то я ж затушил! – оправдывался старик.

Дрожащими руками он нащупал ключ, повернул его. Дверь отворилась. Таррель скользнул внутрь, и Гофа сразу же схватил его за плечи.

– Неужто вернулся? И не ждали! Думали, пропал где! – захлёбываясь словами, сказал Гофа. Он совсем перехотел спать и дрожал теперь от радости.

– Что же ты как вор, через сад! Я чуть дух от страха не испустил, ты, негодяй!

Таррель никак не мог освободиться и трепыхался в руках Гофы. Он даже не видел его: в комнате было совсем темно.

– Шетгори! – взвыл Таррель, пытаясь убрать руки старика. – Всё потом! Дай света!

– Что случилось, Гофа? Кто там? Я иду! – донёсся с лестницы испуганный голос лати Фанкель.

С новой зажжённой лампой она сбежала по ступенькам быстро, точно девчонка. Таррель наконец-то увидел обоих Шетгори. А Фанкель, увидев Тарреля, тут же остановилась.

– Арнэ! – все тем же дрожащим голосом сказала она.

– Фани, Гофа. – обратился он к старикам, едва сдерживая раздражение. – Мне сейчас же нужно попасть к себе, пустите меня в подвал! Поговорим позже, клянусь. Гофа, отпусти.