Трибунал

Что ж, посети Ли Хон Ки подобные мысли, быть может, он бы и обрадовался.

Быть контроллером бакена — тяжкий труд, требующий невероятных умений, выучки и долготерпения, и лишь единицам дано постичь истинные вершины этого искусства. Если ты не ценишь то место, которое занял — немедленно покинь его, уступив другим. Более сильным, более стойким.

Куда хуже было вот так часами смотреть в черноту пространства и сомневаться — не в собственном выборе пути, не в собственных устремлениях. Даже не в способности занимать этот важнейший пост или достаточных на то талантах. Нет, Ли Хон Ки до сих пор был лишён даже малейших сомнений на этот счёт, его смущало другое.

А были ли они, контроллеры Цепи, действительными акторами всей этой грандиозной пьесы? Не случилось ли так, что сто двадцать мастеров лишь растягивали меха и надували щёки, нелепые аккомпаниаторы, никогда не покидавшие оркестровой ямы заштатного варьете, в то время как истинный дирижёр оставался сокрыт где-то глубоко в тени императорской ложи, недвижимый и неумолимый, как само время.

Да что там время, каждый, кто знакомился с теоретической базой матаппарата шестимерных самоподобных топологических пространств, знал, что само представление о времени скользило на волнах гравитационных волн таким же бестелесным призраком, как и всё прочее, что человеку привычно было считать окружающей физической реальностью. И время из них, пожалуй, представлялось самым иллюзорным. Куда вернее было полагать истинным композитором вселенской симфонии её величество энтропию, чьему неудержимому возрастанию и противостояла Цепь.

О, энтропия была коварна и неудержима. Она не просто втихую дожидалась удобного момента ударить исподтишка и вновь сокрыться в тенях, нет, она знала, кому противостоит. Сто двадцать контроллеров были способны предотвратить все её подлости и предугадать всё её коварство. Их искусство в том и состояло, чтобы высшими гармониками колебаний Барьера поверять и сдерживать наступление космического шума, ограждая симметрии пространства от спонтанного их нарушения эхо-импульсами из-за горизонта событий.

Это было так математически просто. Точнее это было безумно сложно. Но если знаешь законы, которым подчиняется угроза, её можно остановить и даже повернуть вспять. Однако в руках космической энтропии были не только декапарсеки физического вакуума. В её распоряжении был и куда более изощрённый инструмент, который, увы, оставался неподвластен мастерству Ли Хон Ки. Это был сам человек.

Каждый, кто играл в падук с кволами, знает, насколько те были коварными противниками. Они не прощали ни одной слабости и даже при должном везении и заметной сноровке партия с ними могла быть сведена лишь вничью, да и то — подобных результатов могли добиться разве что мастера дзюдана. Космическая сюита, исполняемая ими на гранях додекаэдра Цепи, была подобна такой партии.

Методичная, расчётливая и предельно простая. Лишь в абсолютной простоте безыскусности была сокрыта беспроигрышность партии. И тот, кто знает цену ошибке, никогда не позволит себе рисковать.

Потому истинные мастера падука никогда не играли с кволами. Их механистический идеал убивал твоё воображение, сводил магию схватки умов до математического упрощения, до примитива.

Игра с кволом была тупиком. Борьба с неживой Вселенной редуцировалась до такого же тупика. Вселенную нельзя было обыграть или обмануть, не стоило и пытаться, в её распоряжении были все ходы на свете, а у тебя — лишь твой, единственный. Ход мастера.

Но стоило такому мастеру на минуту отвлечься от строгой гармонии затяжной, бесконечно повторяемой до нюансов партии с неживым противником и сыграть с подобным себе, да хоть бы и заведомо более слабым соперником, то внезапно оказывалось, насколько вдруг слабы и бесполезны становились его отточенные навыки.

Люди прощали ошибки, люди совершали ошибки, человека было легко обмануть, им было легко манипулировать. Он был эмоционален и непоследователен. Он был склонен к авантюрам. Он был слаб.

Но он был всего-навсего человеком, а не воплощением непреклонного механизма железной логики. И потому он был страшным противником.

Непредсказуемым, способным блефовать и заманивать, нарочно сдавая ходы, готовым в любой момент сыграть на обострение и не желающим действовать оптимально даже там, где можно было выиграть на чистом классе.

Живой соперник мог играть заведомо слабее тебя и всё равно однажды выиграть.

По этой причине Ли Хон Ки никогда не играл с неизвестным противником, хотя и уже давно отказался от тренировочных партий с кволами. Он играл лишь с отдельными, равными себе мастерами, которые были готовы соблюдать негласные правила приличий. В последнее же время он играл исключительно с Чо Ин Соном, контроллером 62 бакена и не испытывал нужды в ином сопернике.

Вот только случилось неприятное — их прошлая партия закончилась вне всяких правил. Случилось то, чего не бывало. Их кволы невероятным образом перепутали ходы. Кто напутал и когда — уже не поймёшь, однако в итоге, когда пришла пора подбивать очки, то победителями вышли оба.

Скандал, на самом деле, был знатный. Крик, ор. Все друг друга обвиняют, я точно помню тот ход, кричат. Времени с тех пор прошло много, оба уже давно успели друг перед другом многажды извиниться, а всё равно с тех пор новую партию они так и не начали. Ли Хон Ки с тоской глядел на пустой гобан, снова от безысходности и скуки начинал партию с кволом и снова обрывал её спустя пару начальных ходов.

Ему было скучно.

Но не настолько, чтобы начинать играть с посторонними. От них сплошные проблемы, помнил он.

Контроллерам бакенов Цепи не нужно было напоминать, кто для них был виновником всех бед.

Не гравитационные шторма и не неурочные килоновы. Не яростный дип и не ледяные глубины войда. Не приливы тёмной материи и не огненный барраж эхо-импульсов. С этим Ли Хон Ки справлялся без малейших затруднений. На голом мастерстве, одним касанием контрольных колец.

Проблемы доставляли, как и в игре в падук, исключительно другие люди.

Даже самые сложные конфигурации Барьера, представляющие собой медленно скользящие друг относительно друга проекции высших размерностей на четырёхмерное пространство «физики», сами по себе не приносили контроллерам заметных проблем. Строгость теоретических расчётов и точнейший инструментарий защитных систем Барьера позволял загодя предотвращать любые возможные коллизии. Цепь балансировала сама себя, подобно опытному канатоходцу, вольно раскачивающемуся над пропастью. Если же и этого оказывалось недостаточно, вперёд выходили контроллеры, чьё искусство как раз и состояло в том, чтобы тончайшими касаниями возбуждений приводить пошедшие вразнос резонансы в чувство, пока главные модальности колебаний Цепи не возвращались в норму.

Но всё шло не так, стоило в эту сложнейшую музыку сфер вмешаться хотя бы единому человеческому крафту.

Нет, Ли Хон Ки не жаловался. В этом тоже состояла часть его искусства. Не только защитить внутренние области Фронтира от угрозы, но и, в случае такой необходимости, принять сигнал от приближающейся тени корабля, спроецированного в шестимерные недра дипа, произвести необходимую перебалансировку примыкающих граней Цепи и, наконец, пропустить корабль вовне либо же внутрь Барьера с разрешения ближайшей станции, в контрольной области которой в текущий момент находился твой бакен.