Триумф Клементины

— Я оставлю это вам, моя дорогая, — объявил Квистус, восхищаясь своей жестокостью. — Я позавтракаю в другом месте.

Он пошел в клуб, где не был уже много Дней. Этим посещением ознаменовалось его появление в свете.

Он уже наполовину покончил со своей трапезой, как какой-то проходивший джентльмен заметил его и направился к нему с протянутой рукой.

— Как я рад вас видеть, дорогой Квистус.

Он был полным, краснощеким, маленьким человеком, с большими круглыми золотыми очками, которые, казалось, также улыбались. Ублаготворенность и довольство жизнью излучались из него, как аромат из флакона с розовой эссенцией. Его фамилия была Воннакотт, он был членом совета антропологического общества. Знавший его годами Квистус изучил его херувимскую физиономию и считал его фальшивым бездельником. Тем не менее он поздоровался с ним в достаточной степени дружески.

— Нам очень вас не хватало, — говорил Воннакотт. — В обществе дела не совсем в порядке.

— Черт показал свой хвост? — зло осведомился Квистус.

— Нет, нет. Это только Гриффиртс. — Гриффиртс был вице-председателем. — Он знает свой предмет как никто, но дурак дураком на председательском месте. Мы хотим опять вас.

— Очень вам за это благодарен, — возразил Квистус, — но я думаю совсем выйти из общества и бросить антропологию. Свои коллекции подарю какому-нибудь дому умалишенных.

Воннакотт, смеясь, присел к соседнему с Квистусом столику.

— Почему? Отчего?

— Мы знаем, как первобытный человек разных эпох боролся со своими врагами, варил свою пищу и украшал или безобразил себя, но мы ничего не знаем о деятельности его злого разума.

— Не думаю, чтобы его разум был злее вашего или моего, — возразил Воннакотт.

— Конечно, — согласился Квистус. — Но злобу, зверства и жестокость нашего поколения, мы легко можем изучить. Перед желающими читать лежит открытая книга. По документам мы можем узнать и исторических людей: Нерона, Александра VI, Тита, Синюю Бороду…

— Но, дорогой мой, — улыбнулся Воннакотт, — вы вдались в какую-то статистику преступности.

— Это единственная наука, стоящая изучения, — возразил Квистус. Затем, после паузы, во время которой лакей поставил перед ним вино и бисквиты, он спросил: — Вы бывали на скачках?

— Иногда, — замялся над неожиданным вопросом собеседник. — У меня также есть свои слабости.

— Наверное, масса преступлений совершается на этих скачках?

— Возможно, — согласился Воннакотт, — при мне никогда ничего не случалось.

Квистус задумчиво кусал бисквит.

— Жаль. Очень жаль. А я думал пойти туда. Говорят, что нигде нет подобного разврата. — После нескольких мимолетных улыбок Воннакотт взглянул на Квистуса. В обычно кротких голубых глазах виднелась жестокость, а вокруг губ была необычайно суровая складка. Какое-то раздражение совершенно изменило выражение этого всегда спокойного лица. Руки, державшие нож и бисквиты, нервно дрожали.

— Боюсь, что вы нездоровы, дорогой, — сказал он.

— Нездоров? — немного вызывающе рассмеялся Квистус. — Я себя чувствую в десять раз моложе, чем вчера в это же время. Я никогда себя не чувствовал так хорошо. Я могу… — Он остановился и подозрительно посмотрел на Воннакотта. — Нет, я не скажу вам, что я могу сделать.

Он докончил свой стакан белого вина и бросил салфетку на стол.

— Пойдем, покурим, — сказал он.

В курительной, внимательно наблюдавший за ним Воннакотт осведомился, почему его так интересует преступный элемент скачек. Квистус опять подозрительно взглянул на него.

— Я же говорил вам, что займусь криминологией. Это полезная и интересная наука. Но, кажется, эта тема вас не интересует, — спохватился он со своей обычной вежливостью. — Оставим ее. Вы не думайте, что я совсем перестал интересоваться обществом; что, в конце концов, имеете вы против Гриффиртса?

Воннакотт объяснил, и мирных полчаса за кофе и сигарами, как все хорошие люди, они беседовали о непригодности Гриффиртса и обменивались мнениями о маленьких слабостях членов совета антропологического общества. Квистус рассуждал так здраво, что Воннакотт, закурив сигару на спиртовой лампе в вестибюле клуба, задумчиво посмотрел на него и сказал сам себе:

— Я наверное ошибся.

Квистус остался в клубе в глубокой задумчивости, смотря на газету невидящими глазами. Он был неосторожен в разговоре с Воннакоттом — он выдал себя — в наши дни змея должна иметь не только голос, но и наружность голубя. Если он будет рычать и извергать проклятия, как гадюка, выпуская яд, общество скоро обезопасит себя от него. Он должен внушить к себе доверие и наносить удары только тогда, когда представится возможность сделать это безнаказанно. Поэтому же он должен выказать прежний интерес к доисторическому человеку.

Мысль изучать криминологию настолько захватила его, что прямо из клуба он отправился в книжный магазин и потребовал произведения Цезаря Ломброзо, Оттоленги, Топинара, Котта и других авторитетов по криминологии, каких только мог вспомнить. Оттуда отправился во второстепенную книжную лавку на Черинггросс, приобрел великолепное издание «тюремного календаря» и, довольный, поехал домой.

Он вступил в новую фазу жизни. Он снова принимал своих бродяг, несмотря на то, что они были презренными, подлыми собаками. Он больше не был угнетен и одинок.

Он снова занимал председательское место на заседаниях антропологического общества. Он принимал приглашения на обеды. Выяснив, что несмотря на все ухищрения Маррабля, он все-таки оказался обладателем порядочного состояния, он нанял лакея и повара и снова поселился в прежних комнатах. Человеку, преследующему преступные цели, жить одиноко в мрачном доме, значит выдавать себя с головой.

Однажды после долгих и мрачных размышлений он отправился к Томми Бургрэву, которого не видел со дня суда. Томми, только что оправившись от воспаления легких, помешавшего ему присутствовать на похоронах деда, сидел в спальне перед камином. Ухаживала за ним непричесанная, по обыкновению, Клементина.

Томми радостно приветствовал его. Он не мог встать, потому что на коленях у него был поднос с завтраком. Но дядя найдет себе где-нибудь в углу кресло. Очень мило с его стороны, что он пришел.

— Можно и раньше было прийти, — фыркнула Клементина. — Мальчик чуть не умер… Если бы не я, он наверное бы умер.

— Вы ходили за ним всю его болезнь?

— А как же иначе?

— Он мог бы иметь сиделку, — сказал Квистус.

— Сиделку, — презрительно возразила Клементина, — терпеть их не могу. Если они безобразны, они будут грубы, потому что знают, что красивый мальчик, как Томми, не обратит на них внимания; если они красивы, они совсем с ума сходят, стараясь привлечь к себе внимание.