Триумф Клементины

— А я думаю, Клементина, — возразил Томми, — что сиделки — лучший народ на свете. Каждый больной для них только «случай». Нехорошо, что вы так несправедливы.

— Разве не так? — осведомилась Клементина, более чем обыкновенно растерзанная, стараясь одной рукой застегнуть пуговицу блузки на спине.

— Что вы можете знать об этом? Скажите мне только, я — женщина, или вы?

Томми положил вилку.

— Вы — ангел, Клементина. Эта камбала восхитительна, жалко, что больше нет.

Она взяла поднос с его колен и поставила его на край стола. Томми повернулся к сидевшему как сфинкс в кресле Квистусу и выразил свое сожаление, что не мог быть на похоронах деда.

— Вы пропустили интересную церемонию, — был ответ.

Томми засмеялся.

— Я думаю, что старик ничего мне не оставил.

Он ничего еще не слыхал о завещании.

— Боюсь, что нет, — сказал Квистус. — Вы разве надеялись?

— О, Боже, нет! — чистосердечно рассмеялся Томми.

— Тем безумнее — вы, и ужаснее старик, — перебила Клементина.

Наступило молчание. Квистус, не чувствуя желания защитить умершего родственника, ничего не возразил. Клементина, вынув из кармана юбки смятую бумагу (у нее в юбке были карманы) и пачку табаку «Мэрилэнд», свернула папиросу.

— Вы знаете, что я была у вас, и не была принята?

— Хорошо тренированные слуги, — сказал Квистус, — не смели ослушаться данного им приказания.

— Вы могли придумать что-нибудь более вежливое, — отпарировала она.

— Я с удовольствием повторю — если вы продиктуете мне формулу вежливости, — возразил Квистус.

— Боже милосердный, — воскликнула Клементина, от изумления забывая о папиросе. — Где вы научились так разговаривать?

— Положите мне немного меду на язык, и я буду так же медоточив, как те лицемеры, которые тают от любви к людям.

Их глаза встретились. Клементина сморщила физиономию и уставилась на него. Она что-то увидела в этих бледно-голубых глазах кроткого, мягкого мужчины, портрет которого она писала. Она состроила немного смутившую его гримасу и издала тот странный звук, который означал у нее смех.

— Удивляюсь, как я после всего этого вас все-таки написала.

— Конечно, вы написали его, — вознегодовал Томми, — это ваше законнейшее произведение.

— Антропологическое общество нашло его вполне удовлетворительным, — уклончиво сказал Квистус.

— Очень польщена, — поблагодарила Клементина.

Встревоженный пикировкой Томми попробовал переменить тему.

— Клементина, вы не рассказали ему о письме, которое получили из Шанхая.

— Шанхая? — повторил Квистус.

— Да, от Вилля Хаммерслэя, — смягчилась Клементина, — у него очень плохое здоровье и он надеется через год быть здесь. Я думала, что вы имеете что-нибудь от него.

Квистус покачал головой. Он не мог сразу заставить себя говорить. Неожиданное напоминание этого ненавистного имени поразило его, как громом.

— Я никогда не предполагал, что вы такие друзья, — выговорил он наконец.

— Он помогал мне в моих горестях.

Квистус просунул руку между воротником и шеей, как бы желая освободиться от сжимающих ее пальцев. Его собственный голос казался ему хриплым и далеким.

— Он с вами был откровенен?

— Я думаю, — просто ответила Клементина.

Это прозвучало для его расстроенного ума как признание в сообщничестве. Он с трудом сдержался и повернул лицо так, чтобы она не заметила ненависти и гнева в его глазах. Она также действовала против него. Она также принимала его за слепого дурака. И она также, поклялся он себе, пострадает в погроме, который он устроит всему человечеству.

Как во сне, слышал он ее голос, пересказывающий полученное ею письмо. Хаммерслэй был жертвой желтой лихорадки. Один раз он уже чуть не умер; он поправился теперь, но окончательно излечить его может только родина. Он составил себе в Шанхае достаточное состояние, чтобы уехать. Теперь, вернувшись в Англию, он больше никогда ее не покинет…

— Две или три страницы он посвятил описанию мая в Англии — свежая зелень на тропинках, тенистые лужайки, старые, серые церкви, выглядывающие из-за деревьев, страна, испещренная зеленеющими холмами и долинами, здесь и там несущиеся звуки рожков, — вот его слова. Бедняга от тоски по родине сделался двухпенсовым поэтом.

— Я нахожу все это очень трогательным, — заявил Томми. — А вы, дядя Ефраим?

— Извините, — вздрогнул Квистус.

— Разве не трогательно, что тоскующий где-то в забытом Богом месте Китая человек пишет эту возвышенную чепуху о весне в Англии? Клементина прочла мне это. Подобную чушь может написать пятнадцатилетняя девочка в школьном сочинении, у него же это меня шокирует. Во всяком случае, я нахожу это ужасно трогательным.

— Да, это патетично, — заговорил Квистус, — это комично, это — трагично, это — климатично.

— Удивляюсь, что вы не добавили, что это — деспотично, психологично и фантастично, — возразила Клементина, схватывая с постели свою старую шляпу. — Вы, войдя в эту комнату, ничего кроме дерзостей не говорили.

— Язык, дорогая Клементина, дан нам для того, чтобы выражать свои мысли, — заявил он.

— Ба, — ответила Клементина и протянула руку. — До свиданья. Я еще зайду, Томми, чтобы повидать вас.

Квистус открыл ей дверь и вернулся на свое кресло. Томми протянул ему ящик с папиросами.

— Хотите папиросу? Я попробовал сегодня одну, но проклятая имела такой вкус, как будто я курил овсяную муку.

Квистус отказался от папиросы. Он молчал, мрачно рассматривал юное открытое лицо, хранившее в себе Бог знает какую подлость и низость. Будучи в хороших отношениях с его врагом, Клементиной, он также был его врагом. Он не сообщит цели своего визита.

Некоторое время вел разговор Томми. Он жаловался на предательский английский климат, который выманил его на улицу и затем уложил в постель. Это было ужасно. И как раз тогда, когда он начал себя чувствовать художником-пейзажистом. Он писал небольшой кусочек реки с золотым освещением и серебряными бликами, теперь начался май, деревья в зелени, нет эффекта начала весны и он не может окончить картину. Да, дядя не знает всех новостей. Маленькая картинка, которая (по вине Клементины) попала в угол Нью-Гэллери, продана за двадцать пять гиней. Разве это не великолепно? Ее купил какой-то неизвестный ему человек по имени Смит.