Триумвиры революции
Шрифт:
Имя его заставит трепетать королей и министров реакционной Европы, но сам он останется более скромным, нежели самый скромный из подданных его страны.
Он по-прежнему будет жить и работать в той крохотной каморке, где поселился на заре революции, он твердо откажется от личного счастья, от материального довольства, от отдыха.
Все имущество Неподкупного, оцененное после его смерти, не привысит стоимость в несколько сотен ливров.
А Марат? Марат оставит своей вдове ассигнацию в 25 су!..
Такие вожди не имели тайн в своей общественной деятельности. На людях они были теми же, что и дома, ибо жизнь каждого из них так же проста и чиста,
Совершенно иным представляется нам Жорж Дантон.
Это был типичный собственник новой формации.
Собственность опьяняла Дантона, он мечтал о ней, наслаждался ею и стремился ее приумножить. Его состояние исчислялось в сотнях тысяч ливров и увеличилось бы еще во много раз, если бы не обстоятельства, связанные с дальнейшим ходом революции.
Чувство собственника, желавшего жить на широкую ногу, во многом определяло политическое поведение Дантона. Человек незаурядного ума и великой энергии, порывистый, способный увлечься и увлечь других, он не раз совершит замечательные дела, не раз поможет своим соратникам и своей стране в тяжелые дни испытаний. Но почти всегда большое дело будет отравлено малым расчетом, смелое решение - склонностью к компромиссу, политический шаг - житейской осторожностью приобретателя.
Ибо господин Дантон - образцовый буржуа.
Потомок хитрых и изворотливых шампанских землепашцев, он вместе с тем очевидный предшественник респектабельных собственников XIX века.
7. ПРОТИВ СИЛЬНЫХ МИРА
Сначала Друг народа боролся преимущественно против порочных принципов. С января 1790 года он стал наносить удары лицам, виновным в порочности принципов.
Неккер, Мирабо, Лафайет, Байи, все главные лидеры либеральной буржуазии, те, кто нес ответственность за антинародные законы и на кого уповала Франция крупных собственников, один за другим попадают в поле зрения журналиста и берутся им под обстрел.
Он первым предсказал "великую измену" Мирабо в период, когда блестящий оратор был в зените славы; одним из первых он указал на Байи как на врага революции, в то время как многие все еще восхищались "превосходным администратором"; он начал обличать Лафайета в те дни, когда для большинства генерал оставался "героем двух частей света".
Марат шел впереди своего времени и поэтому видел лучше, чем его современники. То, что он предрекал, исполнялось через день, месяц или год, но исполнялось обязательно. Как-то он занялся подсчетом своих предсказаний, сбывшихся по ходу революции, и насчитал их до трехсот.
Откуда же брал Марат сведения, которые с такою точностью предваряли реальные факты?
Так как к нему очень часто обращались с подобным вопросом, он однажды дал в "Друге народа" самый общий ответ:
"Дорогие товарищи, вы говорите, что меня считают пророком; но я такой же пророк, как и любой из вас. Я просто внимательно разглядываю то, на что вы не обращаете внимания. Я тщательно изучаю людей, которым вы верите на слово, и познаю различные комбинации всех элементов политической машины, на игру которой вы смотрите просто как зрители".
Марат обладал зорким взглядом. И недаром он называл себя "оком народа": он умел разглядеть то, чего не видели другие и что снабжало его драгоценными крупицами сведений. А уж потом эти крупицы он превращал в свои боевые снаряды...
Первый год революции окончился.
14 июля 1790 года Франция торжественно отмечала
юбилей взятия Бастилии - День федерации*, как называли его современники._______________
* То есть объединения, революционного единства всей страны.
Парижане с энтузиазмом готовились к этому дню.
Когда выяснилось, что не хватает строительных рабочих, тысячи добровольцев явились на Марсово поле. Вооруженные кирками и лопатами, мужчины и женщины, простолюдины, буржуа и даже депутаты Ассамблеи трудились над созданием амфитеатра для зрителей и алтаря отечества высокой эстрады, где должно было происходить главное торжество.
А потом прибыли посланцы департаментов. Они собрались со всех концов страны, и 14 июля на Марсовом поле можно было услышать все диалекты французского языка. Федераты прошли церемониальным маршем огромную арену. Их приветствовали четыреста тысяч парижан. Приблизясь к алтарю отечества, делегаты провинций приносили торжественную присягу на верность нации, закону и... королю. Иллюзии еще не рассеялись, буржуазия делала все для того, чтобы их сохранить. Здесь можно было увидеть и подобие трона, и толстого монарха с кислым лицом, и его супругу, капризно надувшую губы, и всю хмурую придворную челядь.
Что было общего у этих господ с революционным праздником? С какой злобной радостью они залили бы его кровью поденщиков и мастеровых, перед которыми были вынуждены играть роль статистов! Да и не только они. Теперь на это пошли бы с легким сердцем и их конституционные охранители - господа Лафайет и Байи!..
Первым из революционеров-демократов, кто начал предчувствовать кровавую развязку, был Жан Поль Марат.
Вернувшись к началу лета из Англии, он сразу же забил тревогу. Как и в октябре прошлого года, он не поддался иллюзиям.
"К чему эта необузданная радость?
– писал он.
– К чему эти глупые проявления веселья? Ведь пока революция все еще только мучительный сон для народа. Чтобы вернее заковать вас в цепи, враги забавляют вас детскими играми... Они венчают жертву цветами!.."
Именно в эти дни Марат выбросил свой знаменитый лозунг: "Надо брать врага за глотку сразу обеими руками!"
Тираж его газеты вырос до четырех тысяч экземпляров. Одновременно с "Другом народа" Марат стал выпускать ежедневный листок "Молодой француз", рассчитанный на бедноту предместий. Он установил тесные отношения с Демуленом, давая обширные статьи для его газеты. Таким образом, злободневный материал, собранный и оформленный Маратом, парижане могли в один день прочитать в двух или даже в трех печатных органах!
"Нация состоит из 25 миллионов человек, - обращался он от лица неимущих к лидерам Учредительного собрания.
– Мы составляем более двух третей этого числа, а нас в государстве не ставят ни во что и если даже вспоминают в ваших высоких декретах, то только для того, чтобы мучить и утеснять. При старом порядке подобное обращение не казалось бы странным: мы жили под властью господ, в их глазах мы были ничто, и они вспоминали о нас только для того, чтобы присвоить плоды наших трудов или еще сильнее приковать нас к своей колеснице. Времена эти миновали; но что же мы выиграли от этого? В первые дни революции сердца наши на мгновение открылись для радости; мы убаюкивали себя надеждой, что наши бедствия закончились, что судьбы наши переменились. Однако, какие бы изменения ни происходили в государстве, все они - в интересах богача: для бедняка небеса всегда являлись и останутся немилостивыми".