Триумвиры революции

И всегда находились люди, которые с радостью предоставляли ему свой угол или чулан, верные друзья, на которых можно было положиться.

Мытарства Марата не прошли бесследно.

Напряженно работая в полутьме, месяцами не видя дневного света, он терял зрение, его постоянно мучили тяжелые мигрени, вызвавшие привычку стягивать голову мокрой косынкой.

Постоянное недоедание, каменный пол вместо постели - все это подтачивало здоровье, а полное одиночество, длившееся месяцами, не могло не породить горечи, которая чувствуется во многих его статьях. Его статьях...

Да, при всем этом он сохранял связь с внешним миром, общался со своими корреспондентами и откликался на каждое важное событие дня.

Не успевало оно произойти, а Друг народа уже предсказывал его результаты. Сегодня он клеймил новое покушение роялистов на свободу прессы, завтра открывал тайную причину кровавых событий в Нанси, послезавтра разоблачал очередной антинародный декрет!

Лафайет, Комитет розысков, полицейское управление буквально сбились с ног, пытаясь обнаружить его типографию.

Но типография была столь же неуловима, как и редактор: она кочевала с места на место, почти всегда успевая вручить подписчику свежий номер нелегальной газеты, запрещенной добрым десятком специальных постановлений.

Голос из подземелья будоражил народ и звал на новые бои за свободу, счастье и братство, поднимал тысячи бойцов на решающий штурм вековых твердынь.

8. КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО СОСЛОВИЯ

Был вечер 20 июня 1791 года.

Заседание Якобинского клуба продлилось дольше обычного: разгорелась жаркая борьба вокруг двусмысленного поведения лидеров крупной буржуазии, подыгрывавших двору. Дантон, выступавший последним, прямо обвинил Лафайета в измене делу революции; в заключение он предостерег якобинцев:

– Хотя наши враги разоблачены, не предавайтесь дремоте, остерегайтесь кажущейся безопасности!

Оратору бурно аплодировали.

Дантон вышел из клуба вместе с Демуленом, Фрероном и еще несколькими друзьями; не вслушиваясь в общий разговор, он тихо повторял последние слова своей речи:

– Не предавайтесь дремоте, остерегайтесь кажущейся безопасности...

Они шли вдоль Тюильрийского парка. Ночь была темной, и пять освещенных окон дворца выглядели настоящей иллюминацией. Через каждые двадцать шагов стояли сторожевые посты.

– Смотрите, - сказал Демулен, - как охраняют августейшую семью! Пока их столь усердно сторожат, мы в безопасности!

– Остерегайтесь кажущейся безопасности, - мурлыкал Дантон, посматривая на освещенные окна дворца.

Фрерон напомнил:

– А знаете ли вы, что завтра появится номер "Друга народа", в котором наш Марат опять толкует о бегстве короля! Кстати, он предсказывал его именно на сегодня, но вот сегодня прошло, и ничего не случилось!

– Сегодня еще не прошло, - сквозь зубы процедил Дантон.

Все смолкли, словно остановленные страшным предчувствием.

В это самое время через маленькую дверь на противоположной стороне Тюильрийского дворца крадучись вышли несколько человек. В одном из них, как он ни драпировался в свой серый плащ, можно было узнать короля. На углу улицы Эшель их ждал экипаж.

То, что произошло в эту темную июньскую ночь, отнюдь не было случайным.

С самого начала революции крупная буржуазия действовала на два фронта.

Борясь против абсолютной монархии и привилегий старого порядка, она использовала народ.

Но она боялась этой силы не меньше, чем тех, против кого ее использовала; поэтому, едва лишь были достигнуты первые успехи в борьбе против старого порядка, лидеры крупной буржуазии поспешили заключить союз с монархией против народа. Мало того, они обласкали монарха, наделили его широкими правами, обеспечили его материально: по так называемому "цивильному листу" на содержание короля была отпущена громадная сумма двадцать пять миллионов ливров в год, плюс четыре миллиона для нужд королевы! Крупные собственники стремились превратить Людовика XVI из короля дворянства и духовенства в короля буржуазии; а такого короля, если он станет послушным орудием их воли, не грех было и озолотить!

Слепцы! Они забыли простую истину: как ни золоти прутья клетки, она все равно останется клеткой.

А король, королева, их близкие, остатки их двора - все они чувствовали себя пленниками. Было наивным надеяться, что Людовик XVI, с детства смотревший на себя как на помазанника божьего, окруженный блестящей и раболепной знатью, согласится стать "конституционной исполнительной властью", королем без дворянства и духовенства, лишенным своего величия и своих прерогатив, обреченным на роль рычага в руках новых хозяев страны.

Король и королева ни минуты не думали о примирении с подобным порядком вещей. Когда народ сорвал все попытки обратиться к силе, решили проявить показную покорность и тайно вести переговоры с врагами революции. Мирабо подсказал план действий: пусть Людовик тайно бежит из страны, отдастся под покровительство иностранных государей, а затем с их помощью восстановит во Франции абсолютную монархию!..

План показался соблазнительным. И хотя сам Мирабо до 1791 года не дожил, именно теперь, получив большие средства благодаря цивильному листу, коронованные пленники решили действовать.

21 июня Париж был разбужен гудением набата и тремя пушечными выстрелами. Свершилось: птички улетели, золоченая клетка оказалась пустой.

Впрочем, большая часть парижан знала все задолго до набата. С семи утра люди были на ногах. С удивлением и гневом обсуждали новость. Гревская площадь, Пале-Рояль, набережные и Тюильрийский парк были похожи на живое море. Секции и клубы объявили свои заседания непрерывными. Народ проник во дворец. Портрет короля был сброшен, а личные вещи королевы топтали ногами. Кто-то высказал предложение: если короля схватят и привезут обратно, выставить его на три дня на публичное посмеяние, а затем выдворить из Франции. Предложению аплодировали. Измена монарха рассеивала монархические иллюзии народа.

Учредительное собрание было ошеломлено. Бегство короля застало его врасплох. Растерянные законодатели срочно принимали "временные меры" с целью успокоить народ. В разгар прений прибыл запечатанный пакет. Это был манифест сбежавшего короля. Считая себя в безопасности, Людовик сбрасывал маску. Он показал истинную цену своих прочувствованных речей. Тоном повелителя он отчитывал депутатов, называя их бунтовщиками, и заявлял, что вернется во Францию "...когда наша святая церковь будет уважаться, а управление - покоиться на твердой основе".