Троецарствие

А моей главной целью на этот год был по-прежнему Нижний Новгород. Вот к нему я двигался, не спеша, готовясь к основательной осаде и попутно собирая под руку менее строптивые города и усиливая своё войско. Дождался подхода отставшей пехоты (с этим что-то нужно делать. В это время и так скорости передвижения невелики, а с пехотой армия уподобляется беременной черепахе, затерявшейся в песках Сахары. Нужно попробовать хотя бы часть пехотинцев на лошадей посадить и драгунов из них сделать), встретил обоз с ядрами и новыми полевыми пушками из Устюжны, заглянул в Ярославль, оставив там на попечении князя Барятинского ушедшего в загул Густава и отправив в Кострому Ксению. К Балахне, небольшому городку-крепостце, что стоит на Волге чуть севернее Нижнего, я подошёл уже к концу августа, аккурат к тому моменту, когда по реке из Ярославля и Костромы осадные пушки на стругах подвезли. Городок взял без боя, выдавив из него сторонников самозванца, начал было переговоры с Нижним Новгородом. И тут новость о приближении к городу армии ЛжеПетра.

Мда. Как говорится: «мы не ждали, а он припёрся». Нет бы, как уготовано было судьбой, своей участи в Туле дожидаться. Так нет же, его под Нижний Новгород за каким-то лешим понесло! И ведь понятно, что сил у самозванца на то, чтобы один из самых крупных городов Руси взять, не хватит. Так зачем же под ногами путаться?

Вот и пришлось мне, приказав пехоте подойти к Нижнему с Севера, совершить с конницей двухдневный марш-бросок. Сделав изрядный крюк на юго-запад, добрались до села Чёрного, переправились, соорудив там паромы через Оку, повернули на Восток, заходя армии самозванного царевича в тыл.

И вот теперь крадёмся следом, выжидая, когда воры подойдут вплотную к городу и тем самым окажутся в ловушке. А куда им потом прикажите деваться? На Севере в городские стены и пушки Нижнего Новгорода упрёшься, на Западе Ока, на Востоке Волга, а с Юга мы подпираем. Никто не уйдёт.

Вот только разорённые ворами деревни на сердце тяжким грузом ложатся. Понимаю, что спугни я раньше времени этих разбойников, они разбегутся и намного больше бед наделают, а всё равно — муторно.

— Государь, — вырвал меня из плена мрачных мыслей Семён. — К тебе от большого воеводы гонец прискакал. Сказывает, что наша конница на позиции вышла.

— Вышли, так пусть атакуют, — пожал я плечами в недоумении. — Чего он медлит? Ждёт, пока воры к нашей атаке успеют подготовиться?

Договорились же заранее с Иваном Годуновым, что как только подойдём к городу, сразу с марша войско самозванца атаковать, не давая времени противнику выправить строй. Лобовой удар двухтысячной тяжёлой конницы кирасиров их просто сомнёт, прижав к стенам города, а там и дворянские отряды следом ударят, довершая разгром. Тысяча Ефима оставалась в резерве, попутно вырубая отдельные группы вырвавшихся из западни воров. Так чего тянуть?

— Заметили нас воры, Фёдор Борисович, — поклонился с коня сам гонец. — Посланца к большому воеводе прислали. Тот сказывает, что царевич Пётр с тобой, государь, переговорить хочет.

— Мало ли что он хочет! — презрительно фыркнул я. — Ещё не хватало мне с ворами переговоры вести! Пусть Иван Иванович атакует. Даже если они нас и заметили, против кирасиров ворам не устоять. У них лишь терские казаки неплохо вооружены и хоть какой-то отпор смогут дать. Остальные как трава полягут.

— Как повелишь, государь, — поклонился гонец. — А только воевода велел сказать, что де самозванец для тебя весточку от твоей названой сестры, Анастасии, передать хочет. Оттого и решил он тебя, царь-батюшка, о гонце воровском перед боем известить.

Настя?! Она то как здесь очутилась?! И откуда о ней этот душегуб знает?!

— И ещё, Фёдор Борисович. — решил окончательно добить меня Семён. — Ефим ярыгу, что бурлаком по Волге ходит, у воров отбыл. Так тот сказывает, что самозванец, к стенам города подступив, твоим воеводой обозвался и сдачи Нижнего Новгорода под твою руку требует!

* * *

— Здрав будь, Фёдор Борисович. Многие лета тебе.

— Тебе того же, Илейко, не пожелаю. — усмехнулся я, останавливая коня. — Уж не обессудь.

— А почто так, государь? — хитро прищурился самозванец. — Я вроде супротив тебя не бунтовал. Царевичем объявился уже в ту пору, когда о твоей гибели слухи по Руси пошли и Гришка Отрепьев на московском троне восседал. Против него и бунт поднял.

— Ты ещё скажи, что за мою гибель самозванцу отомстить хотел.

Я погладил коня по шее, тем самым держа руку ближе к торчащему из чехла пистолю. Опасная эта штука — переговоры, когда перед тобой два вооружённых до зубов казака гарцуют, а у тебя за спиной только Порохня за этими головорезами бдит. Если до схватки дойдёт, они оба в меня метить будут. Хотел я было без оружия предложить встретится, но не стал; на слово я бы ЛжеПетру не поверил (с него станется что-нибудь под одеждой припрятать), а на односторонний обыск он вряд ли согласится. Позволить же обыскать себя — это такой урон царской чести будет, что меня потом самый распоследний воин в моём войске уважать перестанет. Вот и решили всё как есть оставить и по одному спутнику с собой взять.

Я позвал с собой Порохню. И дело даже не в том, что тот умелый воин. Сыщутся в моей армии и бойцы и получше. Просто разговор предстоял непростой. Раз неведомый мне самозванец о Насте и моих с ней взаимоотношениях знает, то может и другими сведениями о моём прошлом располагать. А мне некоторые детали моего загран путешествия хотелось бы в тайне сохранить. Вот пусть Порохня, если что, и слушает. Он и так почти всё о тех событиях знает.

— Нет, — весело засмеялся Илейко. — Врать не буду; погулять с хлопцами по Волге захотелось. Царевичем оно как-то сподручнее было! Да и потом, когда по призыву князя Шаховского на помощь Болотникову пришёл, тоже не за нового самозванца бился. Чем он лучше меня? Казак добычей славен. Вот я за тем к большому воеводе и пристал.

— И ты вот так, при нём, — кивнул я на спутника Илейко, — в том, что самозванец сознаёшься?

— Так-то, Фёдор Бодырин, государь, — вновь засмеялся ЛжеПётр. — Атаман тверских казаков. Они меня на круге царевичем и выкликнули.

— Твой верный сторонник, государь, — обозначил поклон атаман.

Сторонник, значит. Ни слуга, ни холоп, а почти союзник. Ну, ну. Таких сторонников иметь, врагов не нужно.

— А твой ближник… — Илейко сделал паузу, выразительно скосившись в сторону Порохни. — Он знает?

— Данила Порохня, — веско обронил я в ответ. — Куренной атаман запорожских казаков… Он знает.

— Я же говорил тебе, Фёдор, что Годунов казаков привечает, — новость о том, что у меня в доверенных людишках казак, Илейко явно воодушевила. — Глядишь и мы о службе сговоримся.

— О службе потом, — выдавил я на губах улыбку. — Сначала всё, что о Насте знаешь, сообщи. Или ты её именем воспользовался, чтобы меня сюда позвать?

— Что ты, государь, — возмущённо взмахнул рукой мой собеседник, неприятно оскалившись. Сквозь маску напускного добродушия тут же проступили черты жестокого, хладнокровного хищника. — Я её в Туле встретил. Тебя там искала, после того, как дом, где она у родителей какого-то Тараски жила, тати пограбили. Пришлось с собой взять. За ней теперь в Арзамасе мои людишки приглядывают.

— В Арзамасе, значит, — я убрал вспотевшую ладонь с рукояти пистоля. Очень уж мне эти Илейкины махания руками не понравились. Чуть зазеваешься, а в тебя уже нож летит. — А чего это ты о ней такую заботу проявить решил?

— Так не чужая она мне. Сколько вместе по Степи прошли! И не только с ней. Разве о таком забудешь? А помнишь, государь, как мы с тобой из плена ногайского сбежали. Вырвались! Не дали из себя басурманам рабов сделать.

— Сбежали… Каждый в свою сторону.

— Так там по-другому нельзя было, государь, — пожал плечами лжецаревич. — В одиночку больше надежды было на то, что уйти от погони получится.