Ты проснешься

Аспиранток Борис Сергеевич сторонился после одного неприятного инцидента, но это только на пользу имиджу пошло. Принципиальный, неподкупный, строгий такой препод.

Девки все корыстные, просто удивительно до чего циничны. Сначала сама прыгает в постель, а потом требует, чтобы он ей кандидатскую написал да еще и на защите помог.

Легкие победы уже давно не кружили ему голову, потому как все же не дурак и никогда им не был.

И жена у него чудесная. Скучновата, но в ней не это главное. А главное в ней – ее идеалы.

У нее великолепные, потрясающие, превосходные идеалы. Просто мечта любого женатого мужика.

Он сначала даже не поверил своему счастью, проверял долго, потом убедился и так радовался, так, ну как же ему с женой-то повезло!

Она считает, представьте, что нельзя оскорблять мужа недоверием, а тем более подозрениями, что непозволительно проверять, правду ли сказал, где был, что делал, что читать эсэмэски неблагородно, а подслушивать телефонные разговоры – низко.

Подарок судьбы! Просто подарок судьбы, а не жена. Да еще с квартирой.

Вот таким примерно образом, то ли вспоминая, то ли мечтая, от души любуясь собой и радуясь жизни, Борис Сергеевич уверенно направлял свои стопы в сторону обшарпанного крыльца районной поликлиники, откуда ему потребно было добыть больничный лист денька на четыре, а лучше бы и на пять.

Как любой среднестатистический мужик, Борис Сергеевич ненавидел врачей, их кабинеты, их медсестер, а также регистратуру с регистраторшами, коридорные стены с плакатами на тему начального медицинского образования населения, дерматиновые лавки вдоль этих стен, и сидящих на лавках и стоящих в проходах пенсионеров и беременных.

Но он не мог наводить мосты в ведомственной поликлинике, дабы не было утечки и досужих разговоров. Если коллеги пользуют одного и того же терапевта, то возникают прямые и обратные информационные каналы, а значит, и возможность анализа, говоря примитивно – сплетен.

Сплетни, конечно, явление неприятное, но ведь может быть что-нибудь и похуже. Допустим, сейчас никто не вызовет в партком или еще выше и не пришьет «аморалку», но нельзя исключать других осложнений, начиная от вульгарного мордобоя потерпевшей стороной и заканчивая...

Козелкин задумался, чем же может грозить ему блудливый демарш, кроме мордобоя, но от этих дум весеннее настроение стало стремительно рушиться, и он решительно запретил своему мозгу сканировать вероятности. Да и мордобоя никакого не будет.

Пансионат, куда Борик намылился, был вообще в Тверской области, и вероятность попадания туда кого-нибудь из знакомых и именно в это неотпускное время стремится к нулю.

Тут Борис Сергеевич вспомнил, с кем он будет коротать мартовское ненастье в замкнутом пространстве съемных апартаментов, улыбнулся самодовольно и принялся составлять список алкогольно-гастрономических припасов.

Взять у Катерины, что ли, деньжат? А то у самого маловато осталось, кредит за авто, то, се... Он и так на продукты дает ей чуть не каждый месяц, куда она их только тратит?

«Может, на мальчиков?» – хохотнул про себя Борик, понимая нелепицу данного предположения, а потом что-то помрачнел и разозлился, почувствовал себя оскорбленным. «Дрянь какая. На мои деньги своим альфонсам парфюм покупает. А может, и не только парфюм, а может...»

Тут он совсем уж взъярился, задвигал ноздрями, зашевелил пальцами в перчатках, сжимая и разжимая грозно кулаки. Но вдруг вскинул взгляд – и как споткнулся, и забыл моментально про поруганную свою мужскую честь, потому что увидел молоденькое существо женского пола такой необычайной внешности, что от лицезрения сей представительницы он замер на месте и поплыл, поплыл...

Девица была страшненькая и костлявенькая, и, кажется, сутулая, но при этом взгляд притягивала, как магнит железный порошок. Вдобавок она лила слезы, от которых ее физиономия еще больше пострашнела, а в перерывах между всхлипами тянула вонючую дешевую сигарету.

Слезы были злые, девица колючая, хамоватая такая девица, но Козелкин видел только всхлипывающую мордочку, залитую слезами, и ему жутко захотелось погладить этого ребенка по макушке, утешить и сразу же решить все его проблемы.

Что-то с головой у него в тот момент случилось или же девица таким сильным магнетизмом обладала, поэтому хоть и видел перед собой Козелкин очень непростую нахалку, но оценивал иначе, и сердце его заходилось от умиления.

Борик улыбнулся широкой участливой улыбкой и встал напротив.

Эта вся сцена происходила у входа в поликлинику, почти на ступенях, между растаявшей лужей и грязным кустом культурных городских насаждений, а плачущая особа, скорее всего, имела непосредственное отношение к районной медицине, презираемой и ненавидимой Козелкиным, потому как пальтишко было наброшено поверх стандартно-серо-белого халата, который ей был явно не по размеру, а на голове высилась медсестринская шапочка.

Борис Сергеевич, такой сильный и великодушный, проговорил, растянув губы в доброй улыбке:

– О чем плачет милое дитя? Кто обидел такую славную девочку?

Славная девочка вознамерилась ответить что-то вроде: «Да отвали ты... старик Козлодоев» и отвернуться, но опомнилась, быстро оценив китайскую «швейцарию» у него на запястье, енотовый воротник молодежной куртки и подозрительно золотистую оправу модненьких очков.

Тогда она улыбнулась слабой беззащитной улыбкой и проговорила тихим и грустным голосом с легкой хрипотцой:

– Спасибо за участие. Видимо, вы очень добрый молодой человек. Но вы вряд ли сможете мне в чем-то помочь.

– Знакомься, Катерина, это Валечка. Девочка пока поживет у нас, ты не возражаешь, надеюсь.

Катя стояла и оторопело молчала.

– У Валечки проблемы с родителями, вернее, с отчимом, и жить ей пока негде.

И муж начал помогать странной девице снять пальто, а шарф он с нее уже снял и повесил на крючок поверх Катиной куртки.

– Я не поняла, она что, жить с нами будет? – наконец очухалась Катя.

– Ну да, поживет немножко. А потом мы что-нибудь придумаем. Да и сейчас нам на всех места хватит, правда, Мышонок? – это он уже к Валечке обратился и ободряюще улыбнулся ей, глядя поверх чучела жены.

Катя с испугом поняла, что еще немножко и эта девка вселится, а ее, Катю, отправят жить в кладовку, и ринулась головой в скандал.

Скандалить она не любила, потому что не умела. Дожила аж до тридцати двух, а грубых технологий наездов, вопросов с подковыркой, искусства преувеличения с извращением так и не освоила.