Шрифт:
Въ прекраснйшемъ Королевств изъ всей Азіи обиталъ любезный и блистательный народъ, столько же прославившійся военными подвигами, сколько склонностію своею къ Наукамъ и Художествамъ. Неподалеку отъ стнъ, ограждавшихъ чертоги и обширные сады Государя, была пальмовая роща, на конц которой находились два домика, отличающіеся миловидною своею простотою. Одинъ принадлежалъ старику Оглану, которой велъ въ несъ пустынническую жизнь въ продолженіе многихъ лтъ: садикъ его славился великолпнымъ тюльпаннымъ деревомъ [1] , неизвстнымъ еще тогда въ Азіи. Оно имло десять саженъ вышины и, на время цвта, покрывалось боле нежели двумя тысячами тюльпановъ красоты безподобной. Къ дереву сему была придлана круглая лстница въ 50 фунтовъ вышиною, и тамъ находилось мсто для отдохновенія, или родъ гнзда, крпко утвержденнаго на двухъ толстыхъ втвяхъ. Сіе гнздо было такъ велико, что въ немъ свободно помщались три или четыре человка, и ничто не могло быть такъ пріятно, какъ въ Іюл мсяц видть себя на средин дерева, котораго каждый сучокъ обремененъ прекраснйшими тюльпанами. Въ семъ таинственномъ убжищ, Поэтъ, увнчанный и со всхъ сторонъ окруженный прелестнйшими цвтами, изпускающими превосходный запахъ, подумалъ бы, что флора перенесла его въ любимую свою рощицу.
1
Сіе дерево вывезено изъ Америки.
Огланъ, убгая отъ общества, никого не пускалъ въ свое уединенное жилище, но не смлъ не принять Королевской
Другой домикъ принадлежалъ долго одному садовнику; наконецъ купалъ его Зеинебъ, молодой Царедворецъ, которой умлъ его украсить, не лиша его и сельскихъ красотъ. Зеинебъ поведеніемъ своимъ и милымъ нравомъ опровергалъ все, что обыкновенно говорятъ на щетъ Придворныхъ мрачные, недоволыше философы, которые никогда не бывали при Двор и не имли ни случаевъ, ни возможности знать и разсматривать характеры Государей и Вельможь
Зеинебъ сохранилъ при Двор невинныя свои склонности: веселость духа и откровенность, чрезвычайную умренность, и доброе, чувствительное сердце. Онъ не искалъ способовъ къ обогащенію своему; достатокъ его былъ посредственный, но онъ соразмрялъ его съ своими желаніями. Наскучивъ пышнымъ зрлищемъ величія и тягостнымъ этикетомъ, прізжалъ онъ отдыхать въ свой маленькой домикъ, но не ополчался противъ Придворнаго великолпія; ибо не чувствовалъ ни малйшаго негодованія отъ того, что въ чертогахъ Царей и знатныхъ Господъ не находилъ умренности и сладкаго покоя пастушеской жизни.
Сдлавшись сосдомъ Оглану, юный Зеинебъ услышалъ съ удивленіемъ o странностяхъ сего старика. Огланъ провождалъ большую часть времени въ тюльпанник, въ цвточномъ своемъ гнзд; онъ никогда въ немъ не читалъ, но просиживалъ по цлому дню, одинъ и въ совершенной праздности. Не взирая на дикость и неприступность, старикъ былъ добръ и благотворителенъ; входъ къ нему, будучи запертъ для любопытныхъ, былъ всегда отворенъ для бдныхъ; онъ длалъ добро безъ всякаго тщеславія, но съ такимъ благоразуміемъ и разсмотрительностію, которыя доказывали, что это было главное его упражненіе. Зеинебъ почувствовалъ непреодолимое желаніе узнать Оглана и его тюльпанное дерево, котораго никогда онъ не видывалъ; но вс его покушенія въ разсужденіи сего были тщетны. Стна раздляла сады, двухъ сосдей. Въ одинъ день Зеинебъ, подчищая свои шпалеры, взошелъ на стну и увидлъ великолпный тюльпанникъ. Ахъ! какая прекрасная вещь! вскричалъ онъ. Случилось, что Огланъ не сидлъ тогда въ гнзд своемъ, но ходилъ по саду и, услышавъ сіе возклицаніе, увидлъ Зеинеба. Въ одномъ камзол, безъ шляпы, съ кривымъ ножемъ въ рук, и почелъ его за садовника. Пріятная физіономія, на которой изображалась кроткая веселость, ему понравилась. Онъ подумалъ, что человкъ сего состоянія не обезпокоитъ его и что онъ всегда легко можетъ отъ него отвязаться. Взглянувъ на него съ улыбкой. Огланъ сказалъ ему: «послушай, другъ мой! естьли хочешь посмотрть на эта дерево вблизи, то обойди кругомъ; я отопру теб ворота.» Услышавъ сіе, восхищенный Зеинебъ, вмсто того чтобъ идти назначенною дорогою, спрыгнулъ со стны и въ одинъ мигъ очутился въ саду Оглана; онъ бросился обнимать старика, которой увидлъ тогда свою ошибку, и узналъ, что сей молодой человкъ былъ не садовникъ, a сосдъ его Зеинебъ; но любезность и веселонравіе юности скоро преклонили къ нему сердце старика, которой обошелся съ нимъ самымъ вжливымъ и ласковымъ образомъ. Подошедъ къ дереву, Зеинебъ хотлъ идти по круглой лстниц, но старикъ сильно тому противился; однакожъ Зеинебъ не послушался и взлетлъ, какъ птица, въ таинственное гнздо. Старикъ за нимъ послдовалъ, и они оба сли на одну изъ втвей. Огланъ пристально смотрлъ на Зеинеба. «Ахъ! какъ здсь пріятно!» вскричалъ сей послдній. Какъ! сказалъ Огланъ: не уже ли въ самомъ дл не чувствуешь ты здсь скуки и тягости? — «Скука такъ скоро не приходитъ, отвчалъ Зеинебъ, смючись: напротивъ я въ восхищеніи и желалъ бы провести здсь всю жизнь. Множество прелестныхъ воспоминаній представляются моему воображенію. Добрый старецъ! не говори со мною, не мшай мн думать!»… При сихъ словахъ почтенное лице Оглана оросилось слезами. Любезный, превосходный юноша! вскричалъ онъ, обнявъ его: съ сей минуты я ничего скрывать отъ тебя не буду; войдемъ со мною въ домъ мой; ты услышишь отъ меня вещи чудесныя…. Сіи слова такъ сильно возбудили любопытство въ Зеинеб, что, невзирая на неизъяснимую прелесть, влекущую его къ дереву, сошелъ онъ съ поспшностію и послдовалъ за старикомъ. Они вошли въ домъ. Огланъ слъ съ нимъ на мягкія подушки и сказалъ ему: «Сынъ мой! я тебя такъ теперь знаю, какъ бы имлъ щастіе быть твоимъ отцемъ; знаю, что ты никогда не обманывалъ; общай мн хранить тайну, которую намренъ я теб вврить.» Даю теб въ томъ честное слово, отвчалъ Зеинебъ. — «Довольно! Выслушай же странную мою. повсть:
„Я родился въ Персидской провинціи Сузіан. Мегметъ, Владтель сей небольшой области, сдлалъ меня Визиремъ своимъ; мн было тогда около сорока лтъ. Исполняя возложенную на меня должность съ величайшимъ безпристрастіемъ, нажилъ я однако же, совсмъ не вдая того, множество враговъ; я думалъ, что для сохраненія мста моего довольно будетъ мн справедливости, безкорыстія, неусыпнаго трудолюбія, старанія объ уменьшеніи налоговъ по приведенія земледлія въ цвтущее состояніе. Желая все видть и знать непосредственно самъ собою, что очень возможно въ небольшомъ владнія, часто зжалъ я одинъ и подъ чужимъ именемъ въ разные краи Сузіаны. Однажды встртился я на дорог въ лсу со старухою, которая была одта въ самое бдное рубище и, сидя на древесномъ пн, горько плакала. Я остановился, чтобъ спроситъ ее о причин такой печали, и она трогательнйшимъ образомъ описала мн свою бдность. Я посадилъ ее на свою лошадь позади себя и отвезъ ее въ ближнюю деревню, гд объявилъ о себ и, сыскавъ для нее хижину, оставилъ ей нсколько денегъ и похалъ, давъ слово навщать ее отъ времени до времени. Черезъ два или три мсяца я и дйствительно постилъ ее: она была здорова и осыпала меня благословеніями. Благородная ловкость въ обращеніи и пріятные разговоры Никсы — такъ ее звали — ясно показывали, что она была не простаго рода; но тщетно старался я узнать, кто она такова; и слышать ея приключенія; отвты ея были такъ темны и замшательство такъ велико, что я пересталъ безпокоить ее вопросами. Никса была отмнно умна, и я не знаю женщины, подобной ей въ пріятности обхожденія. Я почувствовалъ нжнйшую къ ней дружбу, предлагалъ ей перевезти ее къ себ въ домъ; но она непремнно хотла остаться въ своей хижин, которую украсилъ я всмъ, что только могло ей нравиться; и какъ она мн призналась, что была чрезвычайно лнива и не умла ни за что приняться, то я далъ ей двухъ расторопныхъ невольницъ и хорошаго садовника, тогда уврила она меня, что стала совершенно щастлива.“
„Между тмъ тайные мои непріятели, возпользуясь моею неосторожностію, погубили меня совершенно въ ум Государя. Мегеметъ, лишивъ меня мста, веллъ однако же мн сказать, что, въ награжденіе за мою службу, дозволяетъ онъ мн просить у него одной милости, которую общается непремнно исполнить. Я написалъ къ нему, что, оставляя Министерство въ такой точно бдности, въ какой былъ я при вступленіи въ оное, ничего не желаю, кром небольшаго уголка необработанной земли, кудабы я могъ удалиться и питаться трудами рукъ своихъ. Владтель приказалъ дашь мн большую обработанную со тщаніемъ землю; но я не принялъ ее, сказавъ, что хочу имть удовольствіе обработывать самъ, и повторилъ мою прежнюю прозьбу. Мегеметъ повеллъ исполнить мое требованіе; но, посл долговременныхъ поисковъ, донесли ему, что во всемъ его Государств не нашлось ни одного маленькаго клина необработанной земли. Возвратите же
поскоре Оглана, вскричалъ Мегеметъ; какъ! не уже ли довелъ онъ земледліе въ областяхъ моихъ до такою цвтущаго состоянія? Возвратите его! пусть онъ опять вступитъ въ Министерство, и на всю жизнь. Мегметъ и дйствительно возвратилъ мн мое мсто, которое занималъ я да самой его кончины. Наслдникъ его, не знаю за что, ненавидлъ меня; онъ не только отнялъ у меня чинъ мой, но и все имніе. Я однакожъ такъ много усплъ оказать услугъ разнымъ особамъ, что могъ съ основательностію надяться на утшенія дружбы; но въ такомъ бдственномъ состояніи, въ какое былъ я низверженъ, имя благородную гордость, не прибгаютъ къ друзьямъ съ унизительными прозьбами, a ждутъ ихъ къ себ. Я ожидалъ безполезно: неблагодарные вс меня оставили! Пронзенный жесточайшею горестію, пошелъ я въ деревню, гд жила Никса; она приняла меня съ разпростертыми руками. Спши, Государь! сказала она мн: спши войти въ эту бдную хижину; ты найдешь благодарность подъ соломеннымъ кровомъ. Я обнялъ Никсу съ неизъяснимою нжностію. О! какъ злополучіе научаетъ, насъ цнить сердце врное и благодарное! какъ любезна показалась мн тогда бдная Никса!.. Добрая моя Никса! сказалъ я: ты въ молодости безъ сомннія была прелестна, я по всему это вижу; но не думай, чтобъ когда нибудь могла ты внушать чувствія, подобныя тому, которое я къ теб питаю; нтъ! самая сильнйшая любовь не стоитъ такой дружбы. Ахъ, Никса! чтобъ познать всю чувствительность души благодарной, надобно быть любиму нещастливцемъ, не имющимъ кром насъ другаго утшенія! — Такъ, отвчала Никса: я точно также думала, когда, будучи безъ пристанища и безъ всякой помощи, была призрна тобою; добродтельный Огланъ!.. Тогда схватилъ я y нее руку, и съ восхищеніемъ прижалъ ее къ груди моей; я былъ тронутъ до слезъ: какъ сладостно слышать напоминаніе добраго дла отъ предмета, насъ утшающаго! Такъ, сказалъ я, любезная Никса! я отдалъ бы жизнь свою, сдлавшуюся теперь безполезною, для возвращенія теб юности; но не взирая на то, когда вздумаю, сколько я тебя люблю, нахожу неизъяснимую прелесть въ той мысли, что мы оба съ тобою давно уже вышли изъ блистательнаго и шумнаго возраста страстей; горжусь безпорочностію и великостію чувствій моихъ къ теб, и наслаждаюсь дружбою, такъ какъ наслаждаются добродтелію.„Я не принялъ на себя притворной твердости духа“ и не скрылъ отъ Никсы, какъ больно было мн, что ближніе мои и ложные друзья меня оставили. Ты узналъ теперь, отвчала она, эту вроломную толпу и долженъ ее презирать: не ужели трудно теб забыть ее? — Ахъ, Никса! сказалъ я: въ числ сихъ неблагодарныхъ есть люди, которые такъ милы для меня были!… есть много такихъ, которыхъ привыкъ я любить съ самаго ихъ младенчества; почиталъ ихъ своими дтьми!… Не раскаеваюсь въ добр, мною имъ сдланномъ; но нжныя мои о нихъ попеченія, заботы, безпокойства, труды, лишившіе меня здоровья — Никса! не уже ли могу я не жалть объ нихъ! Сколько претерплъ я безплодныхъ страданій, которыя никогда не могли внушить даже благодарности!.. Ахъ, Никса! раны отеческаго сердца никогда не затворяются; негодованіе, изцляющее вс прочія, еще больше разтравляетъ ихъ; ибо въ этомъ случа негодованіе есть ничто иное, какъ горестное изумленіе, которое при каждомъ новомъ размышленіи, при каждомъ воспоминаніи, становится живе и огорчительне!..
„Никса соболзновала обо мн искренно: состраданіе истинной дружбы укрпляетъ и возвышаетъ самую унылую душу. Ввечеру дв Никсины невольницы, накрывъ маленькой столикъ, поставили на него умренный нашъ ужинъ. Я слъ противъ. Никсы, которая выслала невольницъ, и печально смотрлъ на сельскія кушанья, ею мн предлагаемыя; но ничего не лъ, за что Никса дружески мн пняла. Никса! сказалъ я: деревенская жизнь и уединеніе будутъ мн всегда казаться съ тобою прелестными; но признаюсь теб, что по нещастію не люблю молока: и орховъ, a отъ чернаго хлба болитъ y меня желудокъ. — Хорошо! отвчала она, улыбаясь: я дамъ теб другой ужинъ; дружб все возможно. Сказавъ сіе, прикоснулась она къ столу, и — вообрази мое удивленіе, когда увидлъ я, что глиняная посуда превратилась въ золотую, и столъ покрылся изящнйшими блюдами! Будучи недвижимъ отъ изумленія, поднялъ я глаза, и, вмсто старой Никсы, увидлъ величественную женщину, ослпительной красоты, и великолпно одтую. Познавъ въ ней могущественную волшебницу, упалъ я къ ея ногамъ. Прекрасная и благодтельная Никса подняла меня, ободрила милостиво и принудила ссть опять за столъ, сказавъ, что не прежде будетъ отвчать на мои вопросы, какъ посл ужина, которой, какъ ты самъ можешь разсудить, былъ не продолжителенъ. Тогда Никса удовлетворила мое любопытство слдующимъ образомъ:
«Теб извстно, любезный Огланъ, сказала она, что феи не имютъ Королевъ, но подчинены Царю духовъ, которой управляетъ ими съ неограниченнымъ самовластіемъ. Я никогда не длала зла и употребляла искуство свое только на добрыя дла; но я любила славу и, желая отличиться блистательными дяніями, обратила на себя вниманіе, и слдовательно возбудила зависть. Вс прочія феи на меня возстали; я прозрла несправедливость ихъ, но сдлалась жертвою оной. Меня оклеветали, и Царь духовъ въ первомъ движеніи неодуманнаго гнва, произнесъ мн слдующій приговоръ: да будетъ гордая Никса превращена на шестъ лтъ въ старуху, и да лишится на сіе время всхъ своихъ сокровищъ, волшебнаго жезла п власти!»
«Едва изрекъ онъ это ужасное опредленіе, какъ я очутилась на площади неизвстнаго мн города. Бдственное — очарованіе, отнявшее y меня красоту, имніе и силу, не имло однако же ни малйшаго дйствія надъ умомъ моимъ и душею. Я вооружилась твердостію, но все была ничто иное, какъ бдная, безпомющная старуха и притомъ въ чужой, незнакомой земл. Сверхъ того я не умла ничего длать; жезлъ намъ все замняетъ, и мы, творя съ помощію его величайшія чудеса, оставляемъ въ совершенномъ небреженіи наши природныя способности. Тогда то узнала я, какъ несправедливо говорятъ: искусна какъ Фея; ибо, лишась жезла, сдлалась я ни къ чему неспособною. Мн даже не можно было наняться въ работницы; никто не хотлъ взять къ себ въ домъ бдную, слабосильную старуху, которая не умла ни шитъ, ни прясть. Такимъ образомъ я принуждена была скитаться по міру, и въ одинъ годъ испытала все, что нищета и сиротство имютъ ужаснйшаго; наконецъ встртилась я съ тобою, любезный Огланъ, и нашла опять щастіе. Сего дня недля, какъ наказаніе мое кончилось. Царь духовъ, узнавъ мою невинность, предлагалъ мн наказать моихъ враговъ; но я очень бы худо возпользовалась нещастіемъ, естьли бы захотла мстить… Наученная злополучіемъ, буду съ сего времени убгать всякаго блеска и пышности; стану творить добро въ тайн, и жить въ неизвстности до тхъ поръ, какъ найду съ помощію моего искуства средство длать славныя и великія дла, не возбуждая зависти.»
«Окончивъ свою повсть, мудрая Никса спросила у меня, чего я желаю? Предложила сдлать меня Государемъ, но я немедленно отъ сего отказался. Могущественная фея! сказалъ я: мн боле шестидесяти лтъ; я служилъ сорокъ лтъ отечеству и за великіе мои труды и пожертвованія былъ заплаченъ одною только неблагодарностію; кажется, что посл сего можно мн дозволишь желать спокойствія и независимости. Пышность и великолпіе мн несносны: благоволи доставить мн посредственное, мирное состояніе. Я буду жить въ уединеніи, далеко отъ своего отечества, которое долженъ оставить, для избжанія гоненій, но дай мн способы облегчать бдность малаго числа нещастныхъ, которые могутъ со мною повстрчаться… A бдныхъ старухъ? прервала Никса, улыбаясь: справедливость требуетъ, чтобъ я снабдила тебя средствами для вспоможенія имъ. Возьми, Огланъ, продолжала фея, подавая мн кошелекъ: возьми этотъ кошелекъ; въ немъ пять золотыхъ монетъ, которыя ежедневно будутъ возобновляться, естьли ты, какъ я не сомнваюсь, говоришь правду. Тогда фея взяла меня за руку: хижина, деревня — все изчезло, и мы очутились въ дикой степи, заростшей негодными травами. Ахъ! вскричалъ я; мы уже не въ Сузіан! Нтъ, отвчала фея: эта необработанная земля доказываетъ теб, что ты не въ той уже земл, которую привелъ въ такое цвтущее состояніе. Но поди отсюда все прямо, и въ двухъ миляхъ найдешь очень пріятной городъ, котораго жители гостепріимны. Прости, любезный Огланъ! я буду невидимо тебя покровительствовать, и мы еще увидимся. Сказавъ сіе, фея изчезла: я остался одинъ и тяжело вздохнулъ. Не взирая на общанія и дары волшебницы, я жаллъ о хижин и доброй престарлой Никс: покровитель не стоитъ друга.»