Тюльпанное дерево
Шрифт:
«Я странствовалъ два года, и наконецъ вздумавъ основаться здсь, купилъ этотъ садъ: онъ тогда былъ ничто иное, какъ густая роща, составленная изъ иностранныхъ деревъ разнаго рода. Въ одно утро всталъ я очень рано, чтобъ велть прорубить нсколько дорогъ въ моемъ саду; зашедъ въ чащу, услышалъ я позади себя небольшой шорохъ, оглянулся и почувствовалъ несказанную радость, увидя благодтельную Никсу. Она спросила y меня, цлы ли пять золотыхъ монетъ, которыя были въ подаренномъ ею мн кошельк. Цлы, отвчалъ я: каждой вечеръ кошелекъ мой бываетъ пустъ; но по утру опять нахожу въ немъ то, что накакун издержалъ. Это доказываетъ мн, сказала Никса, что ты благоразуменъ и добродтеленъ. Кошелекъ этотъ неизтощимъ для человка мудраго и благотворительнаго, но въ рукахъ пышнаго расточителя, или скупца, не можетъ онъ возобновляться. Съ ныншняго дня, любезный Огланъ, продолжала фея, будешь ты находитъ въ кошельк по 200 золотыхъ монетъ. Нтъ! нтъ о вскричалъ я; великія богатства способны вскружить голову и самому благоразумнйшему мужу, a я слишкомъ слабъ, чтобъ могъ почитать себя отъ этого безопаснымъ. Оставь меня въ щастливой моей посредственности: вотъ одно только состояніе, въ которомъ не такъ трудно сохранить увренность и добродтель: можно ли чего нибудь желать боле?…. И такъ ты совершенно щастливъ? спросила фея. — Блаженство мое было бы безпредльно, естьли бы могъ я забыть неблагодарныхъ, которыхъ люблю еще противъ воли моей. Ночи мои покойны, сонъ мой кротокъ, не будучи возмущаемъ страстями и угрызеніями совсти; днемъ же, когда я занимаюсь бдными, о которыхъ пекусь, или когда упражняюсь въ ученіи, тогда могу назваться прямо щастливымъ; но въ минуты моихъ досуговъ
2
Дерево, кора и цвты тюльпанника имютъ разный, весьма пріятный запахъ.
«Съ этого достопамятнаго дня сдлался я щастливйшимъ изъ смертныхъ; я вырубилъ вс деревья, окружавшія мой тюльпанникъ, вс его увидли, и я уврилъ, что это чудесное дерево всегда тутъ находилось, но только было закрыто густотою деревьевъ. Въ продолженіе, осьми лтъ длалъ я опыты волшебнымъ тюльпанникомъ надо многими людьми, и ты еще первый, любезный Зеинебъ, которой въ немъ черезъ дв минуты не задохся. Вс прочіе чувствовали сначала нкоторое оцпенніе, непреодолимую скуку, сопровождаемую сильную зевотою; потомъ приходила къ нимъ такая дурнота, что они лишались чувствъ и, для спасенія ихъ отъ неминуемой смерти, надлежало, какъ можно скоре, изторгать ихъ изъ сего вреднаго имъ дерева, но въ которомъ намъ съ тобою такъ пріятно.»
Когда старикъ кончилъ свою повсть, Зеинебъ, пораженный слышанными чудесами, долго не могъ говорить. Наконецъ, пришедъ въ себя началъ длать многіе вопросы о волшебномъ дерев, и открылъ въ свою очередь мудрому Оглану, что онъ страстно влюбленъ въ Канзаду, молодую богатую вдову въ столичномъ город Ипсар [3] , и что намренъ на ней жениться. «Ты очень достоинъ быть любимымъ, сказалъ Огланъ; но я знаю по слуху прекрасную Канзаду: говорятъ, что она втрена, тщеславна; можетъ быть, только для того идетъ она за тебя, чтобъ блистать при Двор. Послушай меня, сынъ мой! прежде заключенія брачнаго союза приведи ее въ мой садъ и заставь войти въ гнздо тюльпанника.» Я ненавижу испытанія, отвчалъ Зеинебъ. «И я также, сказалъ Огланъ, и конечно не сдлалъ бы теб этого предложенія въ разсужденій друзей твоихъ. Естьли бы могъ я дать теб всю мою опытность въ этомъ род, то лишилъ бы тебя молодости, или по крайней мр всего того, что иметъ она пріятнаго. Мудрость спасительна во всякомъ возраст; но совершенное познаніе людей въ твоихъ лтахъ никуда не годится. Наконецъ естьли бы Канзада была твоя жена, я никогда не пустилъ бы ее въ свой садъ; но она только еще твоя любовница, и союзъ, которой ты готовишься заключить, такъ важенъ, что теб должно немедленно подвергнуть Канзаду опыту. Поврь мн, что онъ кончится къ твоему удовольствію, естьли поведеніе ея была всегда безпорочно, естьли она не тщеславна и не кокетка.» — Но разв не можетъ быть, возразилъ Зеинебъ, что, при самомъ безпорочнйшемъ поведеніи, чувствовала она изрдка нкоторыя движенія суетности? Не уже ли дерево твое не извиняетъ маловажныхъ, неизбжныхъ проступковъ? — «Конечно извиняетъ, отвчалъ Оглавъ: его произвела женщина, слдовательно врно не забыла нкоторыхъ изключеній и оттнокъ… Естьли Канзада не сдлала никакого важнаго проступка; естьли не можетъ она себя упрекать ничмъ, кром свойственной и очень простительной молодымъ людямъ втрености и неосторожности, то почувствуетъ въ тюльпанник только легкую неловкость, которая очень скоро пройдетъ и которую ты удобно извинишь.» Хорошо! сказалъ Зеинебъ. Я ршился, и завтра же приведу сюда Канзаду. Въ слдующій день прелестная вдова пришла съ Зеинебомъ погулять въ саду Оглановомъ. Долго любовалась она тюльпаннымъ деревомъ и, не дожидаясь приглашенія, взбжала на оное; Зеинебъ послдовалъ за нею. Боже мой! вскричала Канзада: какой сильной, противной запахъ!… Посл сего восклицанія она зевнула раза три, или четыре сряду. Такое начало ужаснуло Зеинеба, которой сильно смутился, и это случилось еще въ первой разъ? что добродтельный человкъ почувствовалъ въ тюльпанник огорченіе. «Ахъ! какъ мн дурно! продолжала Канзада: я совсмъ почти задохлась; пойдемъ отсюда скоре.» Сказавъ сіе, встала она съ поспшностію, и въ одинъ мигъ сбжала съ лстницы въ садъ. Зеинебъ, почти приведенный въ отчаяніе, уврилъ однакожь наконецъ самъ себя, что Канзада, по обыкновенію многихъ женщинъ, увеличила почувствованную ею дурноту, и что естьли бы она еще нсколько времени пробыла на дерев, что скоро бы успокоилась. Онъ подошелъ къ ней. Канзада была тронута перемною его лица, которую приписывала она безпокойству отъ приключившагося ей припадка. «Не бойся! сказала она ему, смючись: теперь я здорова; я почувствовала дурноту отъ запаха цвтовъ этого дерева, но это все прошло; однакожь мн было очень тяжело, дыханіе такъ стснилось…. Нтъ! отвчалъ Зеинебъ: естьли бы ты имла поболе терпнія, то конечно бы преодолла эту легкую неловкость» «Какъ! легкую неловкость! вскричала Канзада: не думаешь ли ты, что я притворилась больною, для того, ятобъ показаться интересною? Не уже ли можешь подозрвать меня въ лукавств? разв мало извстно теб мое чистосердечіе? Я часто теб хвалилась щастіемъ своимъ, что во всю жизнь свою не сдлала ни одного важнаго проступка и не имю такихъ пороковъ, за которые могла бы упрекать себя; въ противномъ случа не могла бы я никакъ отъ тебя ихъ скрыть…. Врю, перервалъ Зеинебъ, очень врю, но возвратимся опять въ тюльпанникъ. — „За чмъ?“ — Прошу тебя усерднйше, даже требую этого отъ любви твоей ко мн!
– „Вотъ странное желаніе!“ — Канзада! естьли ты любишь меня, постарайся преодолть свое нехотніе, пожертвуй мн имъ!.. — „Какая чудная прихоть!“ — Конечно, это прихоть, капризъ, все, что ты хочешь; но естьли я теб милъ, послушайся меня. Сказавъ сіе, взялъ онъ Канзаду за руку и, подведя ее къ дереву, уговорилъ взойти еще разъ на оное. Старикъ, желая быть свидтелемъ сей послдней сцены, пошелъ за ними. Едва Канзада дошла до цвточнаго гнзда, какъ начала зевать такъ сильно и часто, что Зеинебу должнобы потерятъ всю надежду; однакожь онъ продолжалъ льстить самъ себ. Мудреноли? онъ былъ страстно влюбленъ! „Божусь теб, любезный Зеинебъ! сказала Канзада, что я чувствую нестерпимое мученіе.“… Успокойся, милая, отвчалъ Зеинебъ, возьми нсколько терпнія, и это все въ минуту пройдетъ. „Напротивъ, продолжала Канзада, мн отчасу длается хуже… несносная тоска меня терзаетъ… такія мрачныя мысли!.. О Зеинебъ! выведи меня скоре отсюда… я умираю….“ При сихъ словахъ смертная блдность покрыла лицо Канзады; но Зеинебъ продолжалъ повторять: потерпи еще немного. Разв ты хочешь, чтобъ она умерла? вскричалъ старикъ… Канзада дйствительно лишилась чувствъ. Огланъ взялъ ее на руки и вынесъ въ садъ, гд положилъ ее на скамью; она вскор открыла глаза и, обратя ихъ на Зеинеба, сказала ему: „Не уже
3
Ипсаръ Ipsar, анаграмма слова Paris.
Канзада чрезвычайно обидлась симъ, по видимому, страннымъ поступкомъ, требовала объясненія, но, не получивъ онаго, поссорилась навсегда съ Зеинебомъ. Сей послдній долго бы не утшился безъ помощи тюльпанника; но подъ снію дерева сего забывалъ онъ вс своя горести и провождалъ тамъ большую часть времени, что продолжалось нсколько мсяцевъ. Огланъ любилъ Зеинеба, какъ сына, и чувствуя близость своей кончины, объявилъ, что намренъ отказать ему свой садъ, дабы тюльпанникъ навсегда y него остался. Доброй старикъ и дйствительно прожилъ посл сего не боле трехъ мсяцовъ. За нсколько часовъ до смерти веллъ онъ перенесть себя въ любезное свое дерево, въ которомъ праведникъ приводилъ себ на память вс добрыя своя дла. При такихъ возпоминаніяхъ его послднія минуты были изполнены сладости; онъ изпустилъ духъ въ объятіяхъ Зеинеба, которой оплакивалъ его, какъ нжнйішй и признательнйшій сынъ.
Между тмъ Зеинебъ, изцлясь совершенно отъ страсти своей къ Канзад, влюбился въ юную Зельфиру и внушилъ ей взаимную склонность. Осмнадцати лтняя Зельфира была жива и прелестна: все возвщало въ ней откровенный, благородный и великодушный характеръ, но она была очень втрена, что весьма тревожило Зеинеба, которой, ставъ не доврчивымъ, подвергнулъ ее опыту тюльпанника. Лишь только успла она въ него войти, какъ онъ съ торопливостію спросилъ, каково ей тутъ? — „Хотя ты мн чрезвычайно выхвалялъ этотъ цвтничекъ, однакожъ право онъ меня не возхищаетъ.“… — Какъ, не ужели теб длается дурно? — „Нтъ, этова не могу сказать…“ — Что же ты чувствуешь? — „Сама не знаю… какую то неловкость, которой изъяснить не умю…“ Зельфира, сказавъ сіи послднія слова, зевнула… Мн кажется, что теб скучно? сказалъ Зеинебъ печальнымъ голосомъ. „Съ тобою, отвчала Зельфира: это не возможно; но думаю, что запахъ этихъ цвтовъ слишкомъ силенъ; однакожъ мн теперь легче.“ Милая Зельфира! вскричалъ обрадованный Зеинебъ: какъ это дерево стало мн теперь драгоцнно!.. — „Оно и дйствительно не дурно.“ — Мы проведемъ въ немъ всю жизнь; гд можетъ быть лучше? — „На свободномъ воздух: здсь такъ тсно!“… — Однакожъ теб здсь не противно? — „Это правда, но я предпочитаю твой садъ.“ Зеинебъ боле не требовалъ: онъ былъ доволенъ и ршился жениться на Зельфир, но за мсяцъ до назначеннаго къ свадьб дня, страшная революція свергла Короля съ Престола и разсяла Придворныхъ. Нкоторые изъ нихъ были принуждены оставить отечество; другіе, гонимые лютыми извергами, погибли на эшафотахъ, или томились въ темницахъ. Зеинебъ, разлученный съ Зельфирою, былъ пять лтъ лишенъ свободы; наконецъ возвратился онъ въ свой домикъ прикосновенный къ оному Дворецъ былъ пустъ и почти совсмъ разрушенъ; но тюльпанникъ его остался невредимымъ, и онъ съ умиленіемъ увидлъ въ немъ гнздо горлицы: для любовника это служило щастливымъ предзнаменованіемъ. Ожидая возвращенія Зельфиры, провождалъ онъ вс дни и часть ночей въ томъ блаженномъ мст, гд забываются вс злодянія. Зельфира была такъ привязана къ Зеинебу, что не вызжала изъ Государства. Она жила въ хижин, но имла щастіе сохранить все свое богатство и споспшествовать освобожденію своего любовника. Ей было извстно, что Зейнебъ совершенно разорился; но будучи столько же великодушна, сколько врна, предложила она ему свою руку. Зеинебъ, изполненный благодарности, положилъ къ ея ногамъ гнздо съ юными горлицами; открылъ ей свою важнйшую тайну и, не прося ее взойти въ тюльпанникъ, объявилъ о свойствахъ сего чудеснаго дерева. Такая довренность повергла Зельфиру въ задумчивость; однакожъ, посл нкоторыхъ размышленій, она сказала: „Пойдемъ, Зеинебъ, пойдемъ въ тюльпанникъ; тамъ кончимъ нашъ разговоръ!“ Пятилтняя разлука придавала великую цну такому предложенію. Возхищенный Зеинебъ бросается къ ногамъ Зельфиры, которая поднимаетъ его, и взявъ его подъ руку, идетъ, вздыхая, къ тюльпаннику. Рзвая Зельфира ходила обыкновенно очень скоро, но въ этотъ разъ шла она съ удивительною медленностію, особливо когда ступила на лстницу… Когда же сла она въ тюльпанникъ, Зеинебъ не могъ безъ страха видть, что живой цвтъ ея лица началъ изчезать и блдность заступала его мсто…. Они оба нсколько времени молчали; наконецъ Зельфира сказала робкимъ голосомъ: „Я уврена, Зеинебъ, что никогда не задохнусь въ этомъ дерев… но… чистая совсть не препятствуетъ чувствовать нкоторое безпокойство человку, сидящему на ломкой втви…. этотъ родъ сиднья опасенъ и непріятенъ. Наконецъ примолвила она, смючись, я безпрестанно буду здсь бояться…. напрасно! вскричалъ Зеинебъ, обрадованный до крайности, что румянецъ началъ опять появляться на щекахъ ея. „Нтъ, нтъ! прервала Зельфира: это дерево въ супружеств никуда не годится. Срубимъ его и на этомъ мст воздвигнемъ храмъ искренности и довренности.“ — Срубимъ это дерево, изящнйшее произведеніе искуства могущественной волшебницы!.. — „Она посадила его для старика, a не для молодыхъ супруговъ…. — Какъ стало оно драгоцнно посл революціи! на немъ забываютъ вс виднные ужасы!… — "Огорчительнымъ своимъ возпоминаніямъ можешь ты противуположить постоянство Зельфиры." — Съ тобою, безъ сомннія, забуду я вс свои горести; но не требуй отъ меня такой жестокой жертвы. Не уже ли будущее тебя устрашаетъ? — "Нтъ! я ни мало не страшусь этого дерева; на что-то не люблю его." — Скажи мн истинную причину такого отвращенія. — "На что теб? довольно, что оно мн не нравится. Я ненавижу Магію." — Да, черную Maгію… — "И эта не такъ бла, какъ теб кажется… я ссылаюсь на всхъ женщинъ…." — Женщины, подобныя Канзад, безъ сомннія такъ думаютъ; но ты!.. ты, моя Зельфира, добродтельная, великодушная!.. — "Ахъ, Зеинебъ! взгляни на этотъ полуразрушенной и опустлой Дворецъ, которой видли мы въ такомъ цвтущемъ состояніи!"… — Ты обижаешь себя, Зельфира! но я умю отдавать теб справедливость, и будущее ни сколько меня не тревожитъ… — "Такъ созжемъ же тюльпанникъ!" — Я не для испытыванія тебя хочу сохранить его. Общаюсь, клянусь никогда не водить тебя въ него! — "Но естьли я всякой день, или по крайней мр изрдка, не стану сюда ходить, будешь ли ты совершенно покоенъ?" — Надюсь, — "Это не возможно: и какъ мн несравненно пріятне разговаривать, или мечтательствовать на дерновой скамье или на креслахъ: но я не отступлю отъ своего требованія." — Отвращеніе твое мн непонятно. Это прекрасное дерево не длаетъ теб ни малйшаго вреда?… — "Это правда; но я не не меньше думаю о вред у которой можетъ оно сдлать.." — Оно строго къ однимъ порочнымъ. — "Строго? оно задушаетъ ихъ, и ты называешь это только строгостію? Но послушай; естьли ты не ршишься срубишь это дерево, то не женись; одинъ только холостой человкъ можетъ безъ неудобства имть его въ своемъ саду." — Я далъ слово почтенному Оглану беречь его. — "Прости же!".. — Сказавъ сіе, Зельфира стремглавъ побжала съ лстницы; Зеинебъ остался одинъ и, по чудесному дйствію тюльпанника, не будучи развлекаемъ присутствіемъ Зельфиры, впалъ въ сладкую задумчивость и скоро забылъ сію непріятную сцену. На другой день хотлъ онъ помиритъся съ Зельфирою, но тщетно; боязливая и предусмотрительная Зельфира пребыла неумолима, и Зеинебъ послдовалъ ея совтамъ; онъ отрекся отъ брака, чтобъ соблюсти дерево, которымъ не захотлъ пожертвовать любви. Онъ провелъ еще нсколько лтъ въ цвточномъ своемъ гнзд, и по сіе время былъ бы еще тамъ, естьли бы чудеса, гораздо блистательнйшія Никсиныхъ, не изторгли его наконецъ изъ сладкой его задумчивости. Благодтельный Геній [4] проліялъ вдругъ на Ипсаръ щастливое очарованіе, которое заставило жителей онаго забыть вс минувшія напасти, потушило враждебную ненависть и соединило вс желанія, чтобъ возвращенный покой и щастіе вчно продолжались. Теперь Зеинебъ можетъ выходить изъ своего дерева, не длаясь отъ сего нещастливымъ; когда же онъ возвращается въ него, то его сопровождаютъ великія, благородныя возпоминанія, которыя придаютъ еще боле прелести уединенію его и размышленіямъ.
4
Не нужно, кажется, присовокуплять, что сочинительница повсти длаетъ сіе отношеніе къ Бонапартію.
1804