Уинстон Черчилль
Шрифт:
«Франсуа, его зовут Франсуа! Но фамилия… Черт возьми, не помню», — подумал Черчилль. Он резко остановился.
— Африка? А как насчет Лондона?
— Это невозможно! У вас, например, польское правительство в изгнании! Кто с ним считается? Франция на такое не пойдет! Наше правительство будет торговаться даже за призрачную независимость, хоть в одном городе, — ответил тот самый Франсуа.
— Есть идея… Фантастическая. Жест отчаяния, но может сработать. Вопрос в том, что важнее для вашего правительства — сохранение собственного достоинства или возможность сохранить достоинство Франции?
Черчилль не знал, как выразиться точнее. Но понимал, что должен это сделать; сделать сейчас,
— Объяснитесь, пожалуйста, — попросили оба француза. Наступила тишина.
— Как насчет того, чтобы Великобритания и Франция заключили союз? Стали единым государством — временно, до конца войны, — подчеркивая каждое слово, сказал Черчилль. — Это утрата суверенитета государства, однако и мы его лишимся. Вопрос простой: Франция потеряет независимость с Гитлером, а она ее потеряет с Черчиллем.
Пораженные французы не знали, что и ответить. Хорошее это предложение или плохое? Реалистичное или фантастическое? Приемлемое или нет? Но, безусловно оно было оригинальным.
— Такого французское правительство еще не рассматривало… Последние несколько веков. Но мы сообщим генералу. Если он сочтет это возможным, то проведет консультации. Точнее, если успеет. А если нет… — полковник сделал выразительную паузу.
Черчилль почувствовал, что у хитрых французов есть еще некий козырь в рукаве, в отличие от него, уже бросившего карты на стол.
— А если нет? — Черчилль развел руками, показывая широкие ладони, знак того, что в такой ситуации он ничего не скрывает и ожидает того же от союзников.
— В этом случае генерал де Голль просит у вас единственный самолет — чтобы вылететь с пока свободной территории Франции в Лондон, — прошептал дипломат ему в ухо.
— Что он собирается здесь делать? — так же тихо спросил Черчилль.
— Генерал готов возглавить вооруженные силы свободных французов, эвакуированных из Дюнкерка. Готов воевать совместно с британцами везде, где возникнет необходимость и возможность. Он также будет просить вас о доступе к средствам массовой информации. Радио, газеты… — пояснил француз.
— Да, понимаю. А осознает ли господин де Голль, что в таком случае его объявят предателем? Ваш Петен, который собирается назначить генерала заместителем военного министра — сам это и сделает, — даже зная ответ, Чечилль чувствовал себя обязанным задать этот вопрос.
— Генерал предупредил, что вы спросите об этом. И просил передать — да. Потому что для него важнее честь французов, чем его собственная репутация во Франции. Оккупированной Франции. Он готов возглавить Движение Сопротивления. И здесь, и на континенте, — заверил полковник, прищурив глаза в ожидании реакции.
— Пока я не стану выносить на совещание вопрос об унии с Францией. Но прошу передать генералу де Голлю мое предложение. Пусть он проведет консультации с маршалом Петеном и другими. Если будет теоретическое согласие — мы сделаем все быстро. Документы, конференция, все что необходимо.
Подходя к залу совещаний, Черчилль развернулся на каблуках.
— Если же нет, генерал де Голль получит самолет. Но один. И я не даю гарантий, что он и его семья долетят живыми в небе, которое кишит «юнкерсами» и «штуками». Поезжайте сейчас, не теряйте времени. Совещание пройдет без вас, вы важнее во Франции. Прощайте, господа, и я буду ждать добрых вестей, хотя в наше время их нет… Поезжайте, и да благословит вас Бог. Я буду молиться за вас. Ведь есть в жизни минуты, когда молятся все, даже атеисты.
«Отличная фраза для речи, отличная! Нужно ее не забыть! Где-то точно пригодится», — подумал Черчилль. И он произнесет ее ровно через год — в июне 1941 года, когда Гитлер атакует СССР,
своего сегодняшнего «партнера». Но пока Черчилль об этом не знает. Сейчас он открывает двери зала и сразу переходит к актуальным вопросам.— Поздравляю вас, господа. Поздравляю и напоминаю: хотя нам удалось вывезти из Дюнкерка армию, это не победа. Это Божий промысел! Однако позвольте заметить: войны не выигрываются капитуляциями…
1. Во время какой военной операции разворачиваются события данного раздела?
2. Почему большая часть британцев была готова «договариваться» с нацистской Германией и почему Черчилль был против политики умиротворения?
3. Когда началась Вторая мировая война?
Раздел девятый
«Политик обязан предвидеть, что произойдет завтра. А потом пояснить, почему этого не случилось»
Международная конференция стран-союзниц продолжалась уже больше недели. В полностью разбитой Германии, неподалеку от разрушенного Берлина еле удалось отыскать более-менее приличное помещение для встречи высокого уровня. Чудом уцелел дворец Цецилиенгоф. Его привели в порядок, отремонтировали, и в нем работали делегации Великобритании, США и СССР.
Страны-победительницы обсуждали ряд болезненных вопросов будущего обустройства послевоенного мира. И здесь уже царила далеко не та атмосфера, как на конференции в Ялте, состоявшейся в феврале, перед заключительным этапом войны.
Германия была уничтожена, Гитлеру пришел конец. Однако оставалась еще Япония, ее еще предстояло победить — в этом были особенно заинтересованы США. Но победа над восточным врагом была лишь вопросом времени, стратегии и очередных торгов. А в Европе уже воцарился мир. Следовательно, исчезла главная угроза, которая на протяжении четырех лет держала союзников вместе и вынуждала разрешать конфликты, несмотря на личные амбиции.
Здесь, в Потсдаме, не было президента США Рузвельта. И Черчилль, и Сталин — лидер СССР, уважали его. Американец не раз выступал миротворцем между союзниками, предлагая компромиссы — с учетом интересов США, конечно. В конце концов, Черчилль, Сталин и Рузвельт совместно пережили эту страшную войну. До победы лидер США не дожил четыре недели. Его место занял другой, незнакомый участникам «большой тройки» политик — не слишком образованный «ястреб» Гарри Трумэн. Президентом он стал почти случайно, точнее, «по наследству» — после смерти предшественника пост перешел к нему автоматически, без выборов.
Уже стало понятно, что он — совсем не Рузвельт. Позавчера Трумэн, пытаясь удивить присутствующих, рассказал о «чудо-оружии» — бомбе, только что испытанной в США. Он не произнес словосочетаний «ядерная бомба» или «атомное оружие», все и так это поняли. Трумэн пытался поразить присутствующих последствиями взрыва — эмоционально надавить, выторговать себе более сильную позицию перед СССР, вдохновить Черчилля выступить совместно против Сталина. Он не знал и не мог знать, что СССР также создает ядерное оружие, и успех США — лишь тактический. А Черчилль… Старый опытный премьер-министр заметил равнодушную реакцию «дядюшки Джо», как называли Сталина, и осознал, что Советы знают и могут гораздо больше, чем говорят. Черчилль намекнул об этом Трумэну — но тот оказался слишком высокомерным и самоуверенным, чтобы слушать кого-то, кроме себя.