Укразия

Мистер Барлетт выпил бокал.

— Я повторяю свое предложение… Дройд, вы поедете со мной в эту Укразию. Я получил туда назначение.

И Барлетт протянул Дройду свой мандат.

Заявление Барлетта поразило членов клуба. Дройд не успел ответить, как к нему подбежал редактор «Таймса» с раскрытой чековой книжкой в руках.

— Каждое слово шиллинг… Поезжайте… Даю аванс в размере пяти тысяч фунтов, сейчас же.

— Ваши аргументы очень убедительны, сэр… — сказал Дройд, принимая чек и выпивая бокал.

Часть первая 7 + 2

Глава XI Рады стараться

Красные перестали отступать. Группа войск под командою Якира билась в тылу белых. Шли бои.

Отряд Галайды метался по белому фронту.

Лихие набеги, рубка… Тачанки поспевали всюду, были неуловимыми. Тачанки несли с собой ужас и смерть штабам белых.

В последние дни счастье изменило Галайде, и он сам с партизанами, после сильной схватки, был захвачен в плен. Часть отряда ушла, пробив дорогу.

Пленных партизан, под конвоем волчьей сотни князя Ахвледиани, отправили в Одессу, где улицы пестрили разодетой элегантной публикой и офицерами.

Мыльный пузырь белых армий был уже прорван, но на углу Дерибасовской и Преображенской, в магазине «Нового Времени» трехцветный шнур продолжал создавать победу добровольческой армии.

Красная армия заняла уже Харьков и продвигалась мощным ударом вперед, тесня сбитого врага к морю.

В штабе генерала Биллинга текла штабная интенсивная жизнь. Офицеры кокетничали с женщинами, брали взятки, крали обмундирование, а сам командующий Новороссийской областью, генерал Биллинг, упивался любовью.

Генералу однако мешали эти беспокойные рабочие: вечно митинги, вечно забастовки, и он дрожал при мысли о неуловимой пятерке ревкома.

Под громадной картой с остановившимся трехцветным шнуром, за громадным письменным столом, генерал Биллинг, морщась, читал сухие отчеты и сводки побед «добрармии».

Сегодня его все раздражало. Нервно стуча пальцами по столу, Биллинг думал о своих подчиненных, перешедших на сторону красных банд. Он вспоминал Сушкова, комбрига 42, генерала с наглым смехом.

— Поймите, генерал, я добровольно вступил в красную армию, а не мобилизован, и я не нуждаюсь в вашем снисхождении.

Генерал хрустнул пальцами.

— Молодец Энгер, он его собственноручно расстрелял. Это — ротмистр с железными нервами и стальной волей.

И, вспомнив о нем, генерал позвонил.

— Передайте это донесение Энгеру, и пусть он самолично разгромит явку этой сволочи.

Адъютант, вылощенный, с пробором до затылка, щелкнул шпорами и схватил почти на лету донесение. Медленно вышел из кабинета.

В коридорах стояли группами офицеры, звучал смех сестер милосердия с георгиевскими ленточками.

Адъютант вошел в кабинет ротмистра Энгера — личного адъютанта и правой руки генерала Биллинга. На адъютанта глянули холодные стальные глаза. Рука, сжатая в кулак, лежащая на плане города, разжалась и взяла донесение из рук адъютанта.

— Его превосходительство приказали вам лично ликвидировать это дело.

— Есть. Что нового?

И Энгер быстро пробежал записку:

«Ваше Превосходительство!

Боясь могущих быть последствий от неразумных выступлений рабочих, слепо идущих за вожаками, я, находясь в их рядах, осмеливаюсь донести Вам о том, что по улице N… сегодня, в 7 час. вечера, состоится заседание Ревкома. Надеюсь, что Вы сумеете меня отблагодарить как следует…

Л».

Ни один мускул не дрогнул в лице Энгера. И, оборотясь, смотря в упор на капитана Иванова, по виду полного неврастеника, бросил:

— В 8 часов вечера, ни минуты ранее, ни минуты позднее, окружить вот этот дом.

В план уперся один палец Энгера.

— И взять всех живьем.

Капитан Иванов немного отшатнулся. Его глаза с любопытством и напряжением впивались в Энгера и мягкая улыбка освещала его лицо.

— Хорошо, Энгер. А не лучше ли этот район занять раньше?

— Чтобы спугнуть? Никогда!

На мгновение лицо Энгера осветилось жуткой улыбкой, и он еще более выпрямился на своем стуле.

* * *

А на улицах кипела жизнь. Толпы рабочих выходили с заводов, быстро и молчаливо растекаясь по улицам.

Улица жила своей жизнью. Падавшие от истощения люди в провале стен кричали свое дикое:

— Я хочу хлеба!

Катя и Макаров шли молча, и только иногда их пальцы с хрустом сжимались в кулаки.

— Когда же все это кончится?!

— Чем хуже, тем лучше, — сказал Макаров.

Два пьяных офицера шли так, что Макарову и Кате пришлось, чтобы не столкнуться с ними, прислониться к стене. Отборная ругань элегантно одетого офицера висела в воздухе, ударяясь в стены и исплеванные плиты тротуара.

— Белая сволочь!.. — сквозь зубы процедила Катя.

— Тсс… — сильно сжал ей руку Макаров.

Около них зазвенело разбитое стекло. За окном раздался полузадушенный крик. Макаров и Катя прильнули к окну. Толстый фельдфебель благодушно кушал со своими солдатами, а перед ними на коленях стояла еврейская семья. Фельдфебель милостиво совал для поцелуев свою волосатую, жирную руку и причмокивал, наблюдая, как один из бравых унтеров, схватив кричавшую девушку, тянул ее от окна к кровати, срывая платье. Она цеплялась за все, она выбивалась из всех сил, но унтеру удалось вывернуть ей руки назад и тем самым лишить ее возможности протеста.

Макаров и Катя, как бы по уговору, встретились взглядами. В их взглядах можно было прочесть все — от ненависти до бессильной ярости. Крепко до боли их руки впились одна в другую.

Девушка вырвалась. С дико раскрытыми глазами, зрачками, залившими весь глаз, метнулась снова к окну, и ее рука снова пробила стекло. Кровь…

Матовая бледность на ее лице, глупо маслянистая улыбка унтера, сильные руки, и девушка снова билась уже на кровати.

— Пооо-могите!

Старики в отчаянии бросились целовать руки фельдфебеля, а он только хохотал, запивая икорку вином.

Два офицера вскочили в дом мимо Макарова и Кати. Фельдфебель и солдаты вытянулись в струнку.

— Отлично, молодцы, — крикнул поручик.

— Рады стараться, ваше благородие! Макаров и Катя отшатнулись от окна.

— Недолго им куражиться, скоро наши придут.

Улица. Гуляющие, спешащие люди, мчащиеся извозчики, автомобили захватили в свой водоворот Макарова и Катю. Макарову и Кате некогда было дольше наблюдать, они спешили на заседание Ревкома.