Улей
Шрифт:
Он видел вокруг ее глаз мелкую россыпь веснушек. Запах отцветших роз наполнил пространство вокруг и только крепчал от ее присутствия…
– И нам, ребята, надо туда пробраться и освободить ее. Вообще-то, я могла бы сделать это сама. Но мы удачно друг на друга напоролись. Я беру вас в команду. Вам ведь тоже надо в это змеиное гнездо.
– Зачем нам туда? – спросил Саид, болезненно нахмурившись. – Мы собирались накрыть тюрьму дистанционно.
– Да? А я думала, что вы хотите спасти вашего придурочного вожака, – скептически свела она брови и плавно вернулась на свое место.
Теперь настала очередь
– Винсент умер. Его убила ваша Мирра Василакис. Можно сказать, что мы с Нико – жалкая команда отмщения.
Фидель присела, глядя на Саида и одновременно сквозь него.
– Умер? Так вы думаете? – Она обвела комнату отрешенным взглядом и покачала головой. – Тогда вы ошиблись, мстители. Он жил в этом помещении. Здесь все напитано его энергией: безумной, слегка отчаянной и одинокой. Тот, кто умирает, перерождается в новом обличье. Его вещи словно мертвеют… А здесь все живет, дышит… как и он сам. – Взор Фидель сделал круг и вернулся к Саиду. – Винсент жив. Я чувствую его. Но он остался там, в тюрьме богов. И лучше бы вам его забрать.
9
В оковах «Прометея»
Кто хочет жечь, должен гореть сам.
У каждого свой крест.
Даже у неверующих.
Даже у мертвых.
Крест Винсента состоял из двух дорог, и, по какой бы он ни шел, они вели к обелиску из камня с вырезанным на нем странным лицом.
Лицо смотрело ему вслед.
Оно видело его везде и всегда.
Винсент бродил кругами, наматывал их, как стрелка часов. И так должно было быть до скончания веков.
У каждого ведь свой крест.
Эти две дороги пересекли его душу. Они вросли в него, он принадлежал им. Винсент стал узником Перекрестка миров, его постоянным обитателем, единственным, кто не мог его покинуть. Вокруг него шептали тени, выли ветра, а в придорожной пыли появлялись чьи-то следы. Но никого не было.
Никто его не замечал.
Никто его не искал.
Взгляд Винсента был погасшим и пустым. Он и не видел почти. Едва различал обелиск во тьме. Ноги несли его по зацикленному маршруту сами.
Не об этих ли кругах ада писал Данте? Нет, кажется, о других.
Винсент не нес свой крест. Он по нему шел.
Лишь изредка из обелиска доносился женский голос.
Кто-то звал его и напоминал его имя.
«Винсент… Я близко. Я иду за тобой».
«Винсент, ты слышишь меня?»
«Слушай мой голос и помни, что я найду тебя».
Тогда его шаг замедлялся. Он подходил вплотную к обелиску, источавшему морозный холод. Винсент прижимался к нему всем телом, надеясь стать ближе к тому, кто его звал.
Он чувствовал себя
слабым, брошенным, незавершенным.– Найди меня, – беззвучно шевелились его губы. – Ты обещала. Ты обещала… Рут.
Где-то в скрытом от глаз мире его ждали. Значит, есть нечто большее, чем эти дороги, и однажды Винсент выйдет отсюда. Никто не должен тащить свой крест до конца. Потому что конца просто нет.
Вспышка света. Она резанула глаза так сильно, что в первый момент показалось, как будто их выдрали. Ничего не различить. Только свет. Все напитано невыносимой болью. Откуда она? Что болит?
Винсент кричал и молотил конечностями по металлическому креслу, к которому был прикован. Грудь выгнулась, проступили ребра. Нечленораздельный вопль сменился надсадным стоном, почти плачем. Кресло под ним гремело и лязгало от его ударов, а ремни на запястьях впивались в кожу до крови, но он не мог их разорвать.
Он даже не понимал, что прикован.
Голова пару раз глухо ударилась о жесткую спинку. Хотелось вышибить себе мозги, чтобы… прекратить все это.
В свете стали проступать темные контуры, и он начал слабеть. Или же его глаза привыкали. Он видел стерильный белый потолок, и отовсюду на него смотрели яркие лампы. Пахло больницей. Винсент сделал пару тяжелых вздохов, и его стало рвать на пол. Он кашлял, блевал, задыхался и снова блевал.
– Судно! Живее! – вдали раздался женский голос.
Чьи-то быстрые шаги. Металлический лязг.
Судно запоздало ткнулось в грудь, кто-то придерживал ему голову… Винсент выплюнул туда последнюю струйку непонятной бурой жидкости. Нос был заложен.
Но вдруг почувствовал, что снова владеет своим телом. Что-то отпустило. В переносице словно шарик раскололся, и все завертелось, закрутилось, как заново смазанный механизм.
Все началось снова.
«Ты будешь жить…» – оседали эхом в ушах чьи-то слова.
Пухлые руки в веснушках поправили ему голову. Эти же руки обтерли влажной тряпкой подбородок и грудь, еще раз прошлись по губам, затем раздвинули зубы и впрыснули что-то в рот: на вкус было горько.
– Глотай, – велел женский голос.
Винсент на автомате сглотнул и перевел помутневший взгляд на того, кто отдавал приказы. Сразу сфокусировать не получилось. Все прыгало, расплывалось… Он видел только лицо, и оно склонилось над ним. Вокруг лица было много света…
Винсент отключился.
Когда он снова очнулся, то уже мог осознавать происходящее, хотя в голове по-прежнему царил ад.
Белый потолок, белые стены. Опять резкий душок больницы и вдобавок хлорки: самый ненавистный запах.
Тело ощущало мягкую поверхность: значит, его все-таки сняли с того металлического кресла. С трудом Винсент приподнял голову и увидел, что находится в какой-то палате. По его запястьям бежали многочисленные трубки, подсоединенные к капельницам. Он откинулся назад. Больше ни на что смотреть не хотелось.
«Тут нет окон», – только и подумал он, прежде чем провалиться в очередной тревожный сон.
Третье пробуждение было там же. Он узнал и стены, и потолок, хотя они были лишены каких-либо отличительных признаков. Теперь движения давались ему куда легче.