Улица Марата
Шрифт:
Мы свалили наши шмотки в комнате Игоря, и немного бухнули с Толей, называвшим меня по-русски — «мой друг».
Комната Игоря выглядела по-прежнему. Перед окнами на Малой Грузинской шелестела зеленая и желтая листва. Было начало сентября. Мольберт Игоря был разложен, но на нем ничего не стояло.
Я не нашел ни одной картины в квартире. В Вене мне сказала Лена (Магдалена Дайнхардтштайн), что у Игоря завелась подруга, и поэтому он полностью похерил свое художественное творчество. Лена была фотографиней, объездившей Россию, Киргизию и Узбекистан, и каждый раз останавливавшейся в Москве у Игоря.
Последний раз я жил здесь два года назад. Тогда я прожил
Вольф залупнулся, считая, что этого дохуища, но я настоял на своем.
Два года назад мне каждый день жарили мясо. В этот раз все несколько изменилось. Семья экономила. Настали тяжелые времена. Русская валюта превратилась в бумажки с нулями, количество которых становилось все больше.
Население боролось за выживание. Раньше в СССР была неплохая социальная система, о чем мне рассказала моя учительница русского языка в советском культурном институте в Вене. Люди получали бесплатные путевки на курорты и бесплатное лечение. Преступность отсутствовала. Социальный упадок сказался на моральном самочувствии народа. Повсюду правил бал доллар. Социальная система накрылась пиздой.
Обливаясь горючими слезами, Толя поведал нам, что Игорь уничтожил все свои картины и выбросил их в помойку. Он перестал косить под Ван Гога. Игорь был натуралистом со светлыми идеалами, как и большинство советских художников, но невозможность продавать работы повергла его в депрессию. В одном французском фильме о Ван Гоге художник жаловался своему брату, который не мог продать его полотна, что даже мусорщики не захотели забирать его картины, которые он выставил на помойку.
Но в квартире Трихомонозовых помойка находилась прямо на кухне, и контейнер мусоропровода молча заглатывал все, что в него кидали, не задавая ненужных вопросов.
У Игоря теперь преобладали другие интересы — его щелка была ему важнее всего. Он хотел жить с ней вместе, но только не здесь.
Местность была удручающей, на лестнице воняло крысами и кошачьим дерьмом. Подъезды никто не убирал. В Санкт-Петербурге было не лучше. Моя знакомая Наташа с улицы Марата утверждала, что при Советской власти все было не так.
Для западного человека это казалось дикостью. В наших газетах о России писали только гадости. Конечно, почему люди должны убирать, если у них нет денег? Дворников здесь нет, по крайней мере, я их не видел, но при этом на подъездах устанавливаются современные домофоны.
У Трихомонозовых появился новый большой телевизор. Я слышал в Вене от Лены, что Игорь теперь работает дизайнером и нормально зарабатывает. Зина рассказывала с гордостью, что маленькие девочки в школе, где он преподавал рисование, не хотели его отпускать, но он встретил 22-летнюю, поэтому 8-летние его больше не интересовали.
Я не могу вспомнить точно, поскольку мы бухали несколько дней напропалую, когда я набрал номер Тани. Было ли это в первый же день нашего приезда, или в один из последующих.
— Таня? Где Таня? You give me Tanya!
— Гюнтер, разве вы ничего не знаете? — у телефона был ее
16-летний сын Миша.
— Нет. А что случилось? Я ничего не знаю.
— Гюнтер, позвонипt Изабелле, я сейчас скажу ее номер.
Я позвонил Изабелле, свободно лопотавшей по-немецки, которая оказалась подругой Тани. Спешу объясниться. Вот уже больше месяца, как у меня не было контакта
с самым важным для меня человеком в Москве — Таней, первой первой женщиной в мире, познакомившей меня с русской культурой на физиологическом уровне. Прежде я знал лишь имена Достоевского и Тарковского, а Сибирь видел только на карте. От Москвы до Владивостока необходимо ехать неделю на поезде.В детстве я читал книгу «Долгий путь домой». В ней рассказывалось о бегстве одного польского офицера из сибирского концлагеря в направлении Индии. Это длилось пятнадцать месяцев. Из семи бежавших заключенных к цели добрались лишь трое. Остальные погибли в дороге от физического истощения и болезней.
Девушка, примкнувшая к беглецам по дороге, нашла свою смерть с одним из них в пустыне Гоби. Переход Тибетского нагорья стоил им двух человеческих жизней. Там им повстречался мифический снежный человек. Я думаю, что это правда. Зачем было врать Райнхольду Месснеру?
— Гюнтер, Таня погибла…
Я уже предчувствовал какую-то хуйню, но это было худшее. Теперь мне стало ясно, почему в течение последнего месяца я не мог до нее дозвониться, каждый раз попадая на сына, который мне ничего не говорил. Наверное, он подозревал, что его мать слишком много для меня значит. А я думал, что она меня избегает, потому что я ее предал, сказав, что поеду в Санкт-Петербург в то время, как она организовала мне практику в Москве.
Когда я спросил, смогу ли я бросить у нее кости, она решительно отклонила мою просьбу. «Ни в коем случае! Мой сын этого не потерпит, он всегда ругается, когда у нас живут чужие люди. Кроме того, у меня могут быть заморочки с моим бывшим мужем». Но я этого не понял, посчитав себя жертвой. Только позже до меня дошло, что я и без того бы мог с ней встречаться.
— Это случилось 22 июля в 40 километрах от Москвы. Она попала под поезд, на станции Переделкино…
Таня, что же ты наделала? Был ли это суицид, несчастный случай или убийство? Свидетелей не было. Была ли она бухой и не заметила поезд? Ведь она признавалась мне, что она алкососка. Ну и что!? Почти все мои знакомые алкоголики, но никто из них не попадал под поезд. Сам я тоже алкаш, и на меня тоже пока еще никто не наехал, ни на железной дороге, ни на улице. Изабелла сказала, что у Тани в сумке нашли роман Толстого «Анна Каренина». Полный абсурд! Моя дорога к ней была дорогой к ее могиле.
Любовь, пронесенная через годы, превратилась в прах, но она останется жить в моем сердце. На память у меня осталась фотография Тани. И то, что ее плоть теперь разлагалась, не мешало мне дрочить на ее снимок.
Вольф мотался по городу, снимая, как ебанутый. Иногда я составлял ему компанию. У какого-то моста мы обнаружили развалины фабрики. Неожиданно Вольф наткнулся на некую хуевину. Это было что-то странное. Он взял это в руки и принялся разглядывать.
— Я читал в наших газетах, что в России повсюду валяются радиоактивные отходы, а люди об этом даже не подозревают, — сказал я.
Вольф в ужасе отшвырнул хуевину подальше.
— Ой, надеюсь, я не заразился?
Мне было не по себе в этом мрачном фабричном дворе. Если бы кто-то решил нас ограбить, то…
Мне представилась картина, как нас убивают внутри здания длинными кавказскими ножами. Я остался стоять снаружи. Страх перед бандитами в пустынных местах преследовал меня. Хотя на мне не было никаких дорогих вещей, и вряд ли бы кто-то позарился на меня.
У другого выхода стоял какой-то мужик, возможно, сторож. Мы что-то сказали ему по-немецки, он что-то ответил по-русски. Но никто из нас не понял друг друга.