Улица Марата

По небу летал вертолет. Он тащил за собой рекламный плакат с изображением полуобнаженной девушки. Мы оказались в парке. Переходить дорогу в Москве куда опасней, чем в Вене, поскольку автомобилисты носятся здесь, не сбавляя скорости, а дороги здесь шире. Когда мы достигли парка живыми и невредимыми, Вольф улегся на скамейку. Вокруг было много молодежи. У входа находился университет. В парке стоял памятник какому-то деятелю с обосраным голубями носом, но мы так и не сумели расшифровать его имя, поскольку оно было написано русскими буквами.

У станции «Кузнецкий мост» ошивалась старушка с двумя котятами — черным и белым. Сентиментальный Вольф погладил черного. Я предложил ему его купить. Зная наперед, что он этого никогда не сделает, я продолжал его поддрачивать. Это стало его задевать. Женщина, подошедшая сбоку, спросила, откуда мы.

— О, Вена! — воскликнула она и предложила взять котенка в эмиграцию.

Видя, что мы не собираемся покупать животное, старушка послала нас на хуй.

После наступления темноты мы вернулись к Трихомонозовым.

— Маша! — сказал я, похлопывая по попке маленькую девочку, поджидавшую нас вместе с двумя своими братьями у входа в подъезд, несмотря на темноту. С детьми нас познакомила прихожанка польской церкви, живущая через дорогу. Это были дети алкоголиков. Вольф сделал серию снимков, а я дал им немного мелочи.

Однажды они появились перед кухонным окном Трихомонозовых, и я бросил им в форточку хлеба, сыра и яблоко. Когда они появились в следующий раз, папа Анатолий прогнал их с криками — «Идите на хуй отсюда!».

Зинаида рассказала, что маленькая Маша имеет влияние на свою спившуюся мать. Когда ей хочется сладкого, она стучит кулачком по столу — «Сникерс! Я хочу сникерс!»

Польская католическая церковь была полностью отреставрирована. Все расходы взяло на себя польское правительство. В одной из пристроек была открыта библиотека, там же находился детский сад и социальные службы. Все было сделано чисто и привлекательно. Пожилая дама, взявшаяся провести нам экскурсию, была милой и вежливой. Мы попали под ее обаяние. Было заметно, что после реставрации церкви ее жизнь приобрела новый смысл. Она показала нам портрет отца основателя на стене. Во время моего первого визита в Москву, Игорь злобно сорвал цветное фото молодой монахини на стенде для объявлений. Это была красивая девушка, позади нее стояли дети в одежде скаутов. Наверное, это был какой-то молодежный слет.

В России были самые красивые дети из всех, которых мне довелось встречать когда-либо. Маленькие девочки носили белые бантики. Взрослые гордо расхаживали со своим потомством по городу. Я часто вспоминал знаменитый роман «Детство» и его автора, который был отцом большого количества детей. У современных авторов я тоже встречал хорошие книги о детстве, я имею в виду Чарльза Буковского и Эдуарда Лимонова с его автобиографическими произведениями «Подросток Савенко» и «Молодой негодяй». Мне даже не приходилось просить Вольфа снимать детей, он и без того это делал.

Писательница Лариса Шульман показала мне в прошлый приезд шикарный ресторан «Украина», в огромном зале которого мы были единственными гостями. Здесь было полдюжины официантов и уборщиц, бесцельно слонявшихся по залу. Мы заказали два салата и две банки немецкого пива. Я заплатил 23 бакса.

Слева у входа находились однорукие бандиты. На сцене к вечернему выступлению готовился вокально-инструментальный ансамбль. Когда мы выходили из ресторана, мы посмотрели на окна Белого Дома, который находился напротив. Там горели свечи и огоньки фонариков.

Спикер парламента Хасбулатов и генерал Руцкой, последние приверженцы парламентской демократии, курили и пили водку в ожидании мести уральского козла Ельцина. Штурм Белого Дома был не за горами. Перед рестораном тусовали военные.

— Они подтягивают армию из провинции, — с презрением сказала Лариса.

Через несколько дней, проходя мимо, я видел огромные черные пятна копоти на белом фасаде здания парламента. Наступило новое время. Это были не западные игры с альтернативным занятием пустующих домов, здесь был расстрелян парламент, заявивший о свержении диктатора. Это стоило жизни также одному французскому журналисту.

У меня было много денег во время моего первого посещения России, но в Вену я воротился со 100 долларами. Я не понимал, как я спустил за месяц полторы штуки. Я отказывался от посещения кабаков после того дорогого удовольствия. Водку и сигареты я покупал в дешевых киосках. Это были ничтожные суммы. Американские сигареты стоили полбакса, тогда как во второй приезд они стоили уже бакс.

Доллары я прятал теперь в специальный кожаный пояс-сумку, купленный еще в Вене. Это был последний писк человеческой хитрости в средствах защиты от грабителей. Но это принесло мне лишь неудобство — на животе у меня возникло страшное раздражение. Боль заставила меня зайти в аптеку. Чтобы объяснить, в чем дело, я расстегнул брюки. Продавщица издала вопль ужаса.

Предложенная мне мазь оказалась немецкой. Но она не помогла. Мама Игоря дала мне русскую. Затем в своем багаже я откопал австрийскую. Спустя несколько дней мне стало лучше. Воспаление почти бесследно прошло. Я перестал чесаться и пользоваться поясом, который я засунул назад в свою джинсовую сумку.

Немецкую мазь из аптеки я поставил на забор соседнего парка и стал за ней наблюдать, полагая, что на нее кто-то позарится. Но мазью никто не интересовался. В двадцати метрах от себя я заметил пьяного мужика. Он рассекал пространство, словно бумажный кораблик на ветру. Он шатался и падал.

Я наблюдал, как он безуспешно пытается встать. Он ползал на четвереньках. Вольф пил свое пиво у соседнего киоска. Я не позвал его. Убогие не любят, когда их фотографируют. Наконец мужик встал на ноги, но тут же наебнулся опять. Я понял, что теперь ему больше уже не подняться.

4. МОГИЛКА ТАТЬЯНЫ

Вольф был недоволен тем, что посещение кладбища и встреча с друзьями Татьяны затягивали наше пребывание в Москве.

Изначально мы предполагали пробыть в Москве ровно десять дней, чтобы затем отправиться в Питер. Там нас ожидала важная миссия — посещение сквота художников на Пушкинской 10.

В итоге, подумав, он угомонился, предвкушая посещение московского кладбища, обещавшее ему интересные снимки.

Лариса Шульман организовала нам встречу с матерью Татьяны, а также с ее двумя подругами и дочерью одной из них, но сама не приехала. Две женщины скорбно подошли к нам у выхода из метро и спросили — не являемся ли мы теми, кого они ждут.

Меня представили матери, которая, встав со скамейки, в рыданиях бросилась мне на грудь. Она целовала меня, выкрикивая фразы, которые означали: