Урок

Чтобы такая природа ответила на твою любовь взаимностью, надо быть преданным этому краю – годы, десятилетия. Как, скажем, Захаров, Стещенко, Самарский, Наумов. Их знает, без преувеличения, вся Камчатка – от северного села Аянки до южного мыса Лопатки. На склонах гор, в ущельях, в океане на рыболовецких судах – всюду вертолетчики. самые желанные гости. По снежному насту, по лесной просеке, по песчаному берегу залива навстречу вертолету бегут бегом, словно могут опоздать, и взрослые, и дети. Это понять нетрудно. Представьте, какое-то глухое, отрезанное от мира оленье пастбище, запасы продовольствия на исходе. И сюда пробивается, наконец, в непогоду долгожданный вертолет. А если матери привозят письмо от сына, который служит в армии где-то за тысячи километров? Разве не праздник? Я уж не говорю – доставляют Стещенко или Наумов врача к тяжелобольному...

Их считают родными.

После стольких лет верности Камчатке и здешняя коварная природа полюбила их, она теперь с ними заодно.

Как, например, определить при посадке направление ветра? Тополь подскажет. У него листья легкие, сверху зеленые, а подошва белая. Если даже ветерок метра три-четыре в секунду, они трепещут, опрокидываются. Значит, зеленые листья – с подветренной стороны, а с наветренной – светлые. Это крайне важно: лететь лучше при попутном ветре, но садиться, как и взлетать, нужно непременно против ветра, иначе опрокинешь машину.

И силу ветра тоже определить можно: 7–10 метров в секунду – верхушки березок загибаются, до 15 метров – уже кедрач волнуется.

Вот, скажем, ольха растет, а в стороне – береза. Куда вертолет посадить? Березка направляет: сюда, возле меня. Потому что там, где ольха, там сыро. Ну, а в тундре трава подскажет: надо садиться там, где трава порыжее, там сухо. Это и есть – визуальное наблюдение.

– Я по Камчатке куда угодно лечу, как по железной дороге еду,– сказал Захаров.– Каждую ложбинку, каждую сопку, каждый выступ знаю. За двадцать-то лет...

Это, наверное, счастье: знать, что в ответ на твою верность и тебя все вокруг понимают и верны тебе – и природа, и люди, все.

Мы садились и в дождь, и в ветер – на голые скалы, в ущелья, в долины рек...

Камчатка – край огромных, еще не до конца изведанных месторождений, потенциал ее велик. Но не только перспективой богата она. Камчатка сегодняшняя – это большой научный и промышленно-хозяйственный комплекс. Достаточно сказать, что она дает в среднем 10 процентов всей рыбы, добываемой в стране, 15 процентов всех консервов. А знаменитая пушнина? Велико ныне и строительство – жилищное, промышленно-хозяйственное, по сути дела весь полуостров – огромная строительная площадка.

Как же выполняет свой план малая авиация, от которой в такой зависимости вся жизнь Камчатки? План ее разнообразен и велик – перевозка народнохозяйственных грузов (ежегодно – тысячи тонн), почты (сотни тонн), пассажирские перевозки (десятки тысяч человек), отдельный план применения авиации в сельском хозяйстве (на десятках тысяч гектаров). При всем этом не забыты, конечно, рентабельность, экономия горючего и так далее.

С экипажем Владимира Петровича Самарского (второй пилот Валентин Тихонов, бортмеханик Алексей Дивнич) мы приземлились на живописную ярко-красную брусничную поляну в окружении буйной травы. Вертолет, извергая рев и ветер, завис в полуметре от земли, Дивнич мигом спрыгнул, попробовал ногами землю и показал большой палец: нормально. Самарский посадил вертолет.

– Сорок пять секунд вам! – крикнул он геологам и сам кинулся помогать им Летели в машину какие-то тюки, узлы, железо, мешки, кровати. Вскочив в багажный отсек, командир принимал тяжелые ящики с горными породами – пробой, распихивал, растаскивал их по углам. Командир этим заниматься не должен, но он экономил секунды. И когда последний ящик был заброшен, Самарский, заглушая рев мотора, молодецки-пронзительно свистнул и свел ладони лодочкой, показывая Дивничу: закрывай задние створки, поехали. Все это уже на ходу, когда он стремительно шел к штурвалу,– лихой у Самарского был вид: белоснежная рубашка взмокла, волосы прилипли ко лбу, но – при галстучке.

Самарский, конечно, ас – куда там! В безлесных горах или зимой трудно определять направление и силу ветра, пилоты запускают ракету, дым стелется и все становится ясно. Так вот Самарский, говорили мне, ракетницей никогда в жизни не пользовался: по поведению вертолета определяет все. На него идут персональные заявки из геологических партий: «Пока Самарский в Мильково, вышлите его для вывозки проб из труднодоступных районов».

Вся операция на поляне от посадки до взлета заняла сорок секунд. В собственном жестком, крутом графике было выиграно пять секунд.

Когда вертолет поднялся в воздух, Дивнич кивнул на ящики:

– Возим, возим эти камни! Уже горы меньше стали.

А после обеда перевозили лошадей. Перед самым входом в вертолет они вдруг заупрямились, не пошли. Самарский с ребятами вместе похлопывал их ободряюще по спинам, подталкивал, заманивал, шептал каждой на ухо ласковые слова.

Прошло два часа, пока лошади вошли наконец в багажный салон. Два часа!

Согласитесь, выполнять в таких условиях план – большое искусство.

Заместитель начальника Халатырского аэропорта по движению Николай Иванович Недвига и замполит Анатолий Александрович Сердюков не без гордости рассказывали, что планы свои малая авиация хоть и с большим напряжением сил, но каждый год выполняет.

Надо учесть еще, что климат на Камчатке капризный. С одной стороны океан, с другой – море. А кроме того, хребты, горные массивы. Влажный ветер с моря, неожиданные потоки воздуха в горах. Циклоны, антициклоны. Из Петропавловска вылетел – солнце, через пятьдесят километров – проливной дождь, а еще рядом – туман, облака стелются по земле. Здесь столько местных явлений, действующих на погоду, что предсказать ее бесчисленные капризы не могут порой ни синоптики, ни старожилы.

План целого квартала зависит иногда от одного погожего дня. Поэтому и работают от восхода и до захода солнца берегут минуты.

А ведь есть еще аварийно-спасательные работы, санитарные рейсы, там всякий график и экономия времени зачастую противопоказаны.

Условия работы определяет и регулирует «Наставление по производству полетов». Оно – закон для пилотов. Этот закон, в частности разрешает полеты при облачности не ниже 400 метров. Однако закон – не догма. Когда нужно спасать человека, командир может взять на себя ответственность и при согласии экипажа лететь в самое ненастье. Это называется – полеты «по личному минимуму командира». Исходное здесь – его опыт, талант. Четверка асов, все те же Стещенко, Захаров, Самарский, Наумов, вылетают при облачности чуть ли не втрое ниже допустимой нормы. Летают между сопок и гор – низко, как по лабиринту. Риск? Да, но в пределах разумного. «Пытаться спасти одного,– говорит Захаров,– и загубить при этом троих и технику – никому не нужно».

Захаров и Самарский – прямо противоположны У Самарского впереди – чувство, у Захарова – рассудок. Для Захарова главное – самодисциплина. «Иначе куда-нибудь да залезешь»,– говорит он. Захаров – классик и по подходу к делу, и по манере работы.

Когда в бухте Лаврова возле мыса Опасный выбросило на камни танкер и девятнадцать человек экипажа оказались в беде, послали туда именно Захарова. Ситуация была хуже некуда: с одной стороны камни, и никакие суда подойти не могут, с другой впритык, огромная – 150 метров – отвесная скала, вертолету с его лопастями не подступиться. Военные вертолеты прилетели было, покрутились-покрутились и ушли ни с чем. А гражданский пилот Захаров на своем стареньком тогда еще МИ-4 развернулся носом к скале – до нее метров пять оставалось, не больше – и завис над палубой: ветер здоровенный, мачты на уровне его кабины раскачиваются, винтом зацепишь – смерть. Трос с сиденьем выбросил, несколько человек поднял и – на берег. Вернулся, снова завис... Так с пяти заходов снял всех. Это была ювелирная работа.