Усобники
Шрифт:
– Мы встретим Тохту у Саркела и не дадим ему перейти Танаис, отрезать наши вежи от Днепра.
Когда Ногай вышел из шатра, вокруг сновали пешие и конные воины, толпились военачальники. С появлением хана всё стихло. Ногаю подвели высокого тонконогого коня, помогли сесть в седло, и хан, разобрав поводья, тронулся. Следом застучали по сухой степи многие тысячи копыт.
На север, к Саркелу, двинулась конная орда Ногая. Она спешила на перехват орде Тохты.
Под топот копыт Ногаю думалось легко. Он слышал за собой силу и был уверен — его орда осилит орду Тохты. По всему видно, Тохта плохой воин. Ногай перережет
В голове первого тумена ордынский богатырь везёт ханский знак, бунчук, — конский хвост на высоком копье. Бунчуки поменьше у каждого тумена, а у тысячных свои знаки.
Далеко впереди рыщут ертаулы, а по сторонам сотни прикрытия. На полпути к Саркелу глаза и уши орды — дозоры — выведали: Тохта идёт с двадцатью туменами. Пять из них он пустил вдогонку за улусом.
Ногай возликовал: нет, он даже не предвидел, что темники Тохты допустят такую ошибку. Он подозвал темника:
– Сатар, тебе известно, что сделал Тохта? Как мы поступим?
Темник нахмурился:
– Если дозоры привезли истину, то кто скажет, зачем Тохта разбросал тумены?
– Разве у Тохты есть ум военачальника? Мы уничтожим его ту мены порознь, пока военачальники Тохты не объединились…
Ногаю весело: никогда ещё победа не была так близка. Глаза хана блуждали по степи. Взгляд зоркий. Вот вспугнутая лиса юркнула в терновник, — видно, там у неё нора. Где-то вскрикнули перепела, а любопытный заяц, прежде чем пуститься наутёк, сел на задние лапки, осмотрелся.
Под конскими копытами потрескивал высохший бурьян. Заунывно затянул песню кто-то из богатуров, а в чистом небе проплыл орёл.
Из-за гряды дальних курганов выскочил всадник. Сатар указал на него. Ногай буркнул:
– Вижу! С чем этот вестеносец?
Всадник поравнялся с Ногаем и, ещё не осадив коня, пал ниц:
– Хан, я целую прах у копыт твоего коня!
Ногай стегнул вестеносца плетью:
– Что привёз ты, сын ворона?
– Хан, там тумены Тохты изготовились к бою!
Ногай недовольно поморщился:
– К чему орёшь?
Подозвав темника, он распорядился:
– Разворачивай тумены лавой, Сатар. При мне останется тумен Еребуя.
Олекса приподнялся в стременах, насторожился. За кустами без умолку трещала сорока. Гридин знал, так неугомонно ведёт себя эта птица, если её что-то беспокоит. Натянул повод, всмотрелся. Будто никого.
День клонился к концу, и Олекса решил остановиться на ночлег в первой же деревне. Пригляделся. Птица вроде начала затихать. Тронул коня. Снова подумалось о Дарье. Завтра он увидит её…
Вдруг с высоты раздался резкий свист, и кто-то крупный и сильный свалился на Олексу. Его окружили, стащили с седла, били под бока, приговаривая:
– Попался, голуба!
– Потроши его суму! Кажись, там не бедно!
Один из ватажников склонился над гридином, закричал:
– Робя, это же Олекса, гусляра Фомы выкормыш!
Теперь и Олекса признал Сорвиголова с товарищами. Гридина подняли,
усадили, прислонив спиной к дереву.– Эвон, голуба, не признали мы тебя.
Олекса потирал ушибленные бока, сетовал:
– Поколотили вы меня изрядно, как в седле удержусь?
– Воздай хвалу Всевышнему, что кистеня не отведал, — рассмеялись ватажники. — Поведай, откуда путь держишь?
– Из Твери, гонял с грамотой князя Московского к князю Тверскому.
– То нам ни к чему, — прервал Олексу Сорвиголов, — а коль желание поимеешь, прокоротай с нами ночь, раздели трапезу, а с рассветом и дорога ближе покажется, да и конь передохнет.
Они углубились в лес, и на полянке Олекса увидел крытый еловыми лапами шалаш. Один из ватажников высек искру, раздул огонь под костром, другой снял е дерева оленье мясо, завёрнутое в мокрую холстину, порубил на куски.
Постепенно затихал лес, сгущались сумерки, жарилось на угольях мясо, и неторопливо вели беседу ватажники. Слушал их Олекса, дивился — от рождения не ведает человек, какие испытания ему посланы Господом, какую чашу испить, каким горем закусить.
– Мы, — говорил Сорвиголов, — мнишь, удачи ищем, но на лёгкую тропу нас злая судьба загнала. Вон Лука, ты порасспроси его. Боярин от него жёнку увёз, да ещё глумился: тебе, сказывал, смерд, жёнка ни к чему, эвон, в избе соседа полно девок.
Сорвиголов перевернул мясо, продолжил:
– Ведь и у меня своя судьба. Княжий тиун в полюдье клети мои обчистил, а весна голодна, дитя померло, следом и хозяйку схоронил. Оттого и в лес подался, на боярах да княжьих угодниках злобу вымещать.
Немало земель исходил Олекса с дедом-гусляром, много бед повидал, но разве когда задумывался, что же гнало людей в лес, заставляло сколачиваться в ватаги, промышлять воровством, разбоем? Прежде считал — бегут от ордынцев, от разорителей-баскаков, а теперь вот услышал и иное.
За полночь перевалило, луна временами пряталась в облаках. Разгрёб Сорвиголов уголья костра, разостлал на горячей золе армяк, сказал:
– Ложись, Олекса, может, сон увидишь сладкий.
Сердце-вещун, сердце-провидец — таким создал Всевышний человека…
Второй день княгиню Анастасию не покидала тревога. Она была с ней неотступно, болела душа. Предчувствие беды давило тяжёлым гнетом. Княгиня не могла ответить, есть ли тому какая причина. Мысль назойливая: не стряслось ли чего с Любомиром?
Анастасия не ела, не отлучалась из горницы, а на другой день, когда солнце поднялось к полудню, кликнула отрока и велела оседлать коня.
Накануне её осмотрел лекарь и поведал великому князю:
– Сие не болезнь, сие предстоящее материнство сказывается. Жди, великий князь, княжича…
Выбравшись за город, княгиня пустила коня в рысь. Сама того не замечая, ехала той дорогой, какую наездили они с Любомиром.
Послушный конь с рыси то переходил на широкий шаг, то пускался вскачь. Отрок едва поспевал за Анастасией. «Верно, — думал отрок, — княгиня в деревню едет, что в той дальней низине».
Княгиня неожиданно перевела коня в намёт, помчался за ней и отрок. Вдруг конь под княгиней, учуяв зверя, прянул в сторону, и Анастасия не удержалась в седле, выпала на дорогу.