Узлы

– Мой любимец. Пуглив только очень. Сердце мягкое, чувствительное. Чуть обидишь, плачет, как человек...
– Он заметил, что Васиф рассматривает большие кабинетные часы в углу комнаты.
– Нравятся тебе? Красивые часы, правда? Я их сам очень люблю. Ни на что не променяю. Они ростом выше меня. Знаешь, до революции эти часы принадлежали одному купцу, богачу бакинскому. Потом они переходили из рук в руки. Назиле они достались во время войны; по ее словам, за них уплачена уйма денег. Верю.

– Значит, часы приданое Назили, они принадлежат ей?

Балахан хитро улыбнулся.

– А Назиля принадлежит кому? Мне.

– Он хлопнул Васифа по колену.
– Да что мы сидим при закрытых дверях? На балконе прохладней.

С балкона, увитого хмелем, он показал Васифу гараж.

– "Волга". Зеленого цвета. Одна из первых в Баку. Говорят, ученые находят зеленый цвет полезным для... м-м-м-м... эмоционального равновесия.

Где-то в тяжелой от выпитого голове Васифа всплыла оброненная Балаханом фраза о том, сколько пришлось ему, бедняге, пережить. Или он что-то не так понял там, за столом. А-а-а, черт с ним! Просто интересно, все ли инженеры сейчас так живут?

Балахан, заглянув в лицо задумавшегося гостя, усмехнулся.

– Только, ради аллаха, не подумай, что я по пьянке расхвастался перед тобой! Смотри, мол, как живу широко. Не-е-ет. Я просто верю, что ты, как и раньше, друг мне. Что перед тобой я могу раскрыться. Я, знаешь, терпеть не могу неудачников, тех, кого легко скручивает и треплет жизнь. Тех, кто больше ноет и выклянчивает себе льгот вместо того, чтобы работать... Я не из таких! Все, что ты видишь, все здесь заработано вот этими руками!
– Он выставил перед Васифом свои сильные, крупные ладони.
– Вот этими руками! Сам! Помнишь, как сказал Саади? "Что найдет в пещере лев, орлу, как ни летай, не достать... Кто ждет добычи, сидя дома, тот превратится в паука..." Хорошо, верно?

Теперь его красивые, чуть навыкате глаза сверкали совсем рядом, и Васиф чувствовал на лице горячее дыхание собеседника.

– Каждый получает кусок по своему достоинству! Ну конечно, в зависимости от умения. Что делать? Разница в материальном благосостоянии еще есть. И долго будет.

С трудом вникая в смысл слов, Васиф все глубже откидывался в кресло. Перед глазами расплывались, увеличивались, таяли в ленивом колыханье золотые плавники рыб.

– Да, да, конечно, - устало кивнул он, - ты прав. Все зависит от счастья. Кто знает, не случись со мной этого несчастья, может, и я сейчас... завел бы рыб... попугая... Ты прав.

Балахан оглянулся на дверь, приник жарким ртом к его уху.

– Слушай, а тебе не удалось узнать, кто тогда анонимку состряпал на тебя, а?

Плавники замерли, и как-то неестественно громко начали отбивать секунды бронзовые часы. Васиф закрыл глаза.

– Нет. Не узнал. А что узнавать? Сделал кто-то из наших.

Балахан нервно прошелся по ковру.

– Даже думать спокойно не могу об этом! Не могу, понимаешь? Какая подлость! Если человек делит с тобой хлеб, соль, - значит, должен...

– Да, да... Только никто никому ничего не должен.

– Черт подери, я даже представить себе не могу такого. Худшей мерзости, по-моему, не сыскать!

– Спасибо, бэбэ.
– Васиф выпрямился. Мысли вдруг стали ясные, и только в висках ломило, стучало.
– Спасибо. Я много об этом передумал там. Я тоже не сразу поверил. Что ж... Значит, бывает и такое.

Балахан снова сел напротив, коснулся рукой колена друга:

– Забудь. Все обошлось. Ты еще возьмешь свое.

– Такое из памяти не выкинешь, - просто сказал Васиф и поднялся.
– Мне, кажется, пора.

Балахан оглядел друга, поскреб затылок. Привычка эта сохранилась со школьных лет. Помнится, однажды учитель, выжидая, пока Балахан вспомнит формулу площади круга, потерял терпение: "Не ищешь ли ты там, в затылке, ответа на вопрос?"

– А ну пошли, Васиф!
– Он подвел гостя к шифоньеру в соседней комнате, распахнул дверцы.
– Выбирай!

В строгом порядке висели дорогие костюмы, темный, вечерний, светлый спортивного покроя, чесучовые пиджаки и модные в клетку сорочки.

– Выбирай. Любой, какой нравится.

– Спасибо. Не надо. У нас разный рост с тобой.

– Ничего. Ерунда. Временно. Пока не справим тебе другой.

– Да ну... Смешно же будет. Ты вон какой живот отрастил! А мой к спине присох. Не подойдет.

Балахан пожал плечами, захлопнул дверцы.

– Ладно. Сообразим что-нибудь.

В дверь заглянула Назиля в длинном блестящем халате.

– Где вы? Я уже постелила обоим. Надеюсь, гость простит меня. Поздно. Я ждала, ждала... Чай заварила свежий.

– Иди ложись. Мы сами тут, - Балахан махнул рукой.

Назиля ушла. Слышно было, как она, смеясь, выговаривает что-то джейрану.

– А теперь давай выпьем с тобой по рюмке.
– Он достал из низкого буфета маленькую пузатую бутылку с полуголой, рыжеволосой женщиной на этикетке.

– Да нет. Я, пожалуй, пойду... А пить... Не обижайся, друг, не могу. У меня же гастрит.

– Какой "пойду", куда "пойду"? И не думай!
– Балахан замахал руками. Гастрит... Гастрит... От одной рюмки под настроение ничего не случится. Попробуй отказаться. За мое здоровье! Ну?

Васиф взял рюмку.

– Будь здоров, дорогой! И... спасибо тебе. За встречу.

– Нет, - Балахан упрямо отвел свою рюмку.
– Нет! За встречу мы уже пили. Выпьем за заведующего отделом эксплуатации Министерства нефтяной промышленности Балахана Садыхзаде.

– Как? Шутишь ты, что ли?

Балахан так громко рассмеялся, что в кабинете испуганно залопотал попугай.

– Какие уж тут шутки?
– Он с неожиданно трезвой серьезностью чокнулся с Васифом.
– Да, представь себе, это я, Балахан, твой двоюродный брат. И помни всегда! Был я твоим бэбэ и останусь. Нет такой вещи, которой я бы для тебя не сделал, Васиф.

– Спасибо. Я рад за вас, товарищ начальник.

Васиф даже каблуками по-военному пристукнул и, подтянув стул, почти силой усадил Балахана. И только потом поднес ему рюмку коньяка.

– Ну, ну... Целый цирк устроил. Для тебя-то я остался бэбэ. Так и зови меня. Как в юности. Вот когда была настоящая жизнь... Правда, я и сейчас не могу жаловаться на свою судьбу. Скажи я: "Не хватает расчески для бороды" будет несправедливо. И труд мой оценили, - он хлопнул себя по груди, где пестрели колодки орденов и медалей.
– Стой! А что ты с войны принес?