В доме Шиллинга

— Да, потому, что ей самой Богъ не далъ дтей, — промолвила мадемуазель Биркнеръ, поправляя и укладывая печенье на тарелк, которую держала въ рук.

— Можетъ быть она объ этомъ теперь и молится въ Рим, - засмялся слуга.

— Ея нтъ ужъ въ Рим, - прошепталъ садовникъ, — она гоститъ въ монастыр. — Онъ вдругъ въ смущеньи замолчалъ и на разспросы удивленныхъ собесдниковъ уклончиво сказалъ, что онъ слышалъ объ этомъ отъ птички… He могъ же онъ сказать, что убирая въ зимнемъ саду и мастерской, заглянулъ въ лежавшее тамъ раскрытымъ письмо барыни. — Я думаю, она скоро вернется, — заявилъ онъ, многозначительно моргнувъ глазомъ; — тогда увидите, что произойдетъ. Американская семья вылетитъ за двери очень скоро, — помяните меня.

— Этого господинъ не допуститъ! — сказала въ волненіи экономка.

— Пожалуйста, не говорите глупостей мадемуазель Биркнеръ, — возразилъ насмшливо слуга, — кому же принадлежитъ домъ?

— Намъ! — отвчала она съ гнвомъ. — Намъ онъ принадлежитъ, а не Штейнбрюкамъ. Когда мы еще жили вмст, старый баронъ и Арнольдъ, молодой господинъ хотла я сказать, и я, и у насъ не было барыни, мы отлично жили и благословляли Бога. Здсь въ дом распоряжался одинъ старый баронъ; здсь онъ родился, здсь и умеръ… И вс были хороши и врны, ключей отъ погреба никогда не увозили съ собой, какъ будто бы домъ полонъ мошенниковъ… — Она вдругъ замолчала и почтительно посторонилась… Прекрасная гордая женщина вышла съ Паулой изъ комнатъ Люсили. Длинную темную тнь бросали на ея щеки опущенныя рсницы; она прошла мимо людей, стоявшихъ у двери, какъ будто они были такіе же каменные, какъ статуи въ нишахъ, а разорванная кружевная оборка ея платья шуршала за ней по мраморнымъ плитамъ, какъ комья снга.

— Нищая принцесса! — сердито пробормоталъ сквозь зубы Робертъ, между тмъ какъ она исчезла за дверью подл группы Лаокоона.

20

Люсиль посл бурной сцены, какъ сердитое капризное дитя, заперлась въ своей комнат и не вышла въ салонъ даже къ чаю. Ея горничная взяла въ кухн цлый подносъ разныхъ закусокъ и провела остатокъ вечера въ обществ своей госпожи, — она тоже не показывалась боле. Такимъ образомъ молоденькая женщина и не узнала, что поздно вечеромъ по желанію барона Шиллинга былъ призванъ домовый врачъ, чтобы прописать Іозе успокоительное, такъ какъ лихорадочное возбужденіе мальчика скорее усиливалось, чмъ уменьшалось.

Донна Мерседесъ велла перенести его постельку въ свою спальню, чтобы самой наблюдать за нимъ. Онъ къ успокоенію всхъ заснулъ подъ вліяніемъ лкарства. Но около полуночи онъ вдругъ проснулся. Онъ весь горлъ, а его сильно болвшая голова съ стучавшами висками, какъ свинцовая, лежала на подушк. Съ трудомъ поднялъ онъ вки и удивленно оглядлся, — онъ еще никогда не спалъ здсь.

У противоположной стны стояла кровать тети Мерседесъ, — она одтая лежала на бломъ атласномъ одял и дремала. Вся комната была залита мягкимъ розовымъ свтомъ, который распространяла спускавшаяся съ потолка лампа. Онъ окрашивалъ облака блыхъ кружевъ полога, оснявшаго ложе спящей женщины, заставлялъ искриться сверкающія драгоцнными камнями принадлежности туалетнаго стола, падалъ полосой черезъ отворенную дверь на блестящій паркетъ сосдняго большого неосвщеннаго салона, вслдствіе чего большое простночное трюмо мерцало въ темнот.

Группа растеній, находившаяся подл самаго зеркала у письменнаго стола тети Мерседесъ въ оконной ниш протягивала свои длинные стебли и мечеобразные листья къ розоватому свту, — лихорадочному взору больного мальчика они представлялись гигантскими пальцами съ огромными когтями, которые на его глазахъ все увеличивались, чтобы схватить его въ кровати. Мальчикъ закрылъ отъ страха глаза, — и передъ нимъ ожило все, что онъ видлъ въ ужасной кладовой. И теперь также затрещало что-то въ темной оконной ниш, какъ будто кто-нибудь дотронулся мимоходомъ до клочка бумаги; неужели это опять большая мышь?

Онъ поднялъ голову съ подушки и пристально смотрлъ на полъ по ту сторону двери, по которому должно было пробжать страшное животное — тамъ на квадрат паркета, какъ зеркало, отражавшемъ красный свтъ, появились длинныя мужскія ноги въ свтлыхъ брюкахъ, — они безшумно ступали на цыпочкахъ.

Инстинктивно приподнялся ребенокъ и старался увидать голову человка, шедшаго отъ оконной ниши, — и онъ увидлъ бородатое лицо мелькомъ повернувшееся въ его сторону, онъ увидлъ коротко остриженные щетинистые волосы, низко спускавшіеся на лобъ, а подъ ними густыя клочковатыя брови, изъ-подъ которыхъ сверкали злые глаза — и малютка въ ужас закрылся съ головой одяломъ, ожидая, что вотъ-вотъ большая смуглая рука этого человка схватитъ его, чтобы наказать.

Онъ не смлъ кричать, только робкій стонъ вырвался изъ его тяжело дышавшей груди. Но при первомъ звук Мерседесъ очнулась отъ своей легкой дремоты и поспшила къ кровати ребенка. Она стащила одяло съ его лица и сильно испугалась его горячихъ рученокъ, судорожно и крпко схватившихся за ея пальцы, его блуждающаго взора, съ которымъ онъ прошепталъ ей: «не пускай сюда этого ужаснаго человка, тетя, — ты знаешь, онъ хочетъ меня прибить! Позвони скоре, пусть придутъ Якъ и Пиратъ!»

— Дитя, ты видлъ сонъ, — сказала она дрожа. Горячечный жаръ, какъ огненный потокъ разлился по всему тлу мальчика, — онъ приподнялся и оттолкнулъ ее отъ себя.

— Якъ! Пиратъ! — кричалъ онъ пронзительнымъ голосомъ.

Донна Мерседесъ позвонила. Черные слуги явились перепуганные и черезъ нсколько минутъ призванный врачъ съ озабоченнымъ лицомъ стоялъ у кровати ребенка, который въ сильнйшемъ бреду продолжалъ звать на помощь, чтобъ прогнать «страшнаго человка». Затмъ началось ужасное время…

Смерть долго стояла у постели маленькаго Іозе и грозила погасить родъ Люціана. Часто казалось, что она уже простираетъ свою руку къ юному порывисто бившемуся сердцу; ребенокъ лежалъ въ летаргіи, и темныя тни на его лиц такъ измняли его, что трудно было узнать прежнюю прелестную блокурую головку. Доктора длали все, чтобы сохранить жизнь мальчика, и странно было видть, какъ они, точно сговорившись, старались спасти его для молодой женщины съ южнымъ бронзовымъ цвтомъ лица, которая безъ слезъ, съ неподвижнымъ взоромъ и крпко сжатыми губами выслушивала ихъ мннія, которая никогда не жаловалась, но молча отталкивала отъ себя пищу и питье и день и ночь не отходила отъ постели больного.

Напротивъ маленькая мамаша, которая часто съ опухшими отъ слезъ глазами въ небрежномъ туалет сидла въ ногахъ кровати, безпрестанно шепча и жестикулируя, была истиннымъ мученіемъ для докторовъ. При вид безчувственнаго ребенка страстно вспыхнуло материнское чувство, но вмст съ нимъ и весь эгоизмъ этой женской души. Она не хотла переносить мучившаго ее страха; она хотла быть покойной, надодала докторамъ вопросами и считала за безпощадное личное оскорбленіе каждое озабоченное пожиманіе плечъ, каждое деликатное указаніе на опасность. Она съ воплями бросалась на маленькаго больного и разражалась ужасной бранью и упреками тмъ, которые привезли ея дитя въ Германію въ ужасный домъ Шиллинга съ привидніями и такимъ образомъ подвергли жизнь его опасности. Своимъ поведеніемъ она переполняла чашу страданій Мерседесъ — за ней за самой нужно было присматривать, какъ за ребенкомъ, что еще больше затрудняло уходъ за Іозе, и безъ того требовавшій не мало труда, потому что Дебора въ своемъ неудержимомъ гор была плохой помощницей.

Негритянка страдала вдвойн. Прислуга въ дом единогласно утверждала, что дитя непремнно умретъ, потому что ему являлся Адамъ. Паническій страхъ овладлъ всми посл пронзительныхъ криковъ мальчика, раздававшихся по всмъ коридорамъ и снямъ — никто не ршался ночью даже при полномъ освщеніи подходить къ групп Лаокоона, стоявшей у дверей салона съ украшенными рзьбою стнами, а Дебора дрожала всмъ тломъ при малйшемъ шорох въ сосдней комнат; она закрывала голову фартукомъ, чтобы не видть, какъ «ужасный человкъ» вдругъ появится на порог, чтобы унести душу ея любимца.

Въ дом и саду Шиллинга царствовала мертвая тишина, о чемъ тщательно заботился самъ баронъ. Никто не смлъ громко говорить и ходить; вс звонки въ нижнемъ этаж были сняты, шумъ колесъ по гравію дорожекъ передняго сада былъ заглушенъ набросанной соломой, ни одна струя не била въ запертыхъ фонтанахъ, и шумный Пиратъ день и ночь сидлъ взаперти.

Въ эти тяжелые дни мастерская стояла совершенно пустой, баронъ Шиллингъ не покидалъ дома съ колоннами. Въ первую ночь онъ явился вмст съ докторомъ и съ тхъ поръ поселился въ одной изъ заднихъ комнатъ пристройки, чтобы всегда быть подъ рукой.