В эфире
Шрифт:
– Должен сказать, ты мне интересен, – снова проговорило существо, – ты знаешь, что очень немногие смогли сделать то, что совершил ты?
Путник сглотнул ком с неприятными острыми гранями, образовавшийся у него в горле.
– Честно говоря, я удивлен…
– Что здесь вообще был кто-то до тебя? Почему? Ты считаешь себя настолько уникальным?
Мужчина недолго обдумывал ответ. Он заранее знал, что придется отвечать на вопросы. Это изначально должно было стать подобием теста, испытания, которое он должен будет пройти, чтобы получить то, за чем пришел.
– Можешь не отвечать. Я знаю, кто ты. И знаю, кем ты хочешь стать. Прежде, чем мы перейдем к сути, назови мне время.
– Время?
– Да, время, – ответило существо, сильно растягивая каждый
Нужно ли было отвечать на этот вопрос? Это, разумеется, была проверка, но что если он, путник, не осознавал весь уровень могущества стоявшего в нескольких шагах существа? Что, если перед тем, как решить прийти сюда, имела место быть недооценка рисков и угроз? Что, если он, каким-то одному ему ведомым образом, попытается использовать информацию, которую получит, для того, чтобы навредить его, путника, планам? Что, если он слишком долго теперь обдумывает свои ответы?
– Разве ты не знаешь его? – спросил мужчина, все еще стоя на границе между пустырем и стеной из безжизненного камыша.
– Стал бы я спрашивать, если бы знал?
– До этого ты знал все. Ну или, по крайней мере, пытался все так представить. Ты знаешь, кто я такой, знаешь, то, чего не знаю я…
– Ты в этом сомневаешься? – вопрос был произнесен с в точности той же интонацией, с которой были сказаны и все предыдущие фразы, но отчего-то он ощущался гораздо более жестким.
Если до этого не чувствовалось никакой угрозы, то теперь она словно появилась. По крайней мере там, где она могла бы ощутиться в эфире, которого тут не было и следа. Что это? Разве это возможно? Как это вышло, что он почувствовал эмоцию там, где нет средств для того, чтобы ее почувствовать?
– Я сомневаюсь в том, что ты так всемогущ, как хочешь казаться.
Существо слегка выпрямило спину и обернулось, все еще глядя через плечо, сквозь непроглядную черную ткань скрывавшего лицо капюшона.
– Ты думаешь, что камни в твоей сумке тебя защищают. Ты в это искренне веришь. Но даже с ними за пазухой, даже со всеми своими способностями ты остаешься всего лишь человеком. Не человеку рассуждать о моем могуществе. Нет, только не ему, – он сделал паузу и медленно обернулся.
Плащ начертил на воде под ногами идеально ровный круг, все еще оставаясь внутри ее. Холод воды стал буквально леденящим. И в момент, когда внутри зародилась дрожь, когда все тело готово было содрогнуться от объявшего его холода, путник ощутил его, эфир. Он все это время был здесь. Даже в этом месте, где не было ничего живого, он все никуда не исчезал. Он всегда был там, глубоко внутри него, в груди. Потянувшись к нему рукой, он осторожно распределил его по всему телу, избавившись от гнетущего цепенящего холода, а потом оставил его на ладонях.
– Да, теперь я вижу, чего ты сумел добиться, – сказало высокое существо в плаще, немного склонив скрытую голову не бок, – вижу, почему ты сумел получить все эти камни. Я впечатлен. Но при всем при этом, человеком ты быть не перестал. Полагаю, ты не поделишься со мной временем, о котором я справлялся?
– Нет, – ответил путник, – не за этим я проделал этот путь и пришел к тебе.
– Конечно, не за этим, – ответило существо все тем же протяжным высоким звучным голосом.
Теперь оно стояло всего в трех шагах и взирало на собеседника сверху вниз, с высоты своего исполинского роста, смотрело и словно изучало. Каким незначительным он мог сейчас ему казаться, каким мелким? И мог ли? После всего того, что оно только что увидело. Сумел ли кто-то пронести с собой жизнь туда, где жизни быть не может? Оно лгало, когда говорило, что и другие были здесь. А может быть, оно имело ввиду, что сюда приходили, но вернуться отсюда не удавалось никому. Ведь эфир – это жизнь, а попасть сюда можно было только лишившись всякой связи с эфиром. Тогда как он сумел дойти так далеко? И как он стоит сейчас здесь, в самом сердце этого гиблого места, поддерживая в собственной груди и на собственных ладонях жизненное пламя?
– Ты пришел сюда говорить о жизни.
Разве не забавно? Не самое лучшее место, и не самый подходящий собеседник, не находишь?– Нет больше никого, кому я мог бы задать эти вопросы.
– Но ты не вопросы задавать пришел, не так ли? Ты пришел сюда требовать. Как требовал прежде. Требовал и получал то, что хотел.
Это звучало, как очередное обвинение. Но в чем именно оно сейчас хотело его обвинить? В знаниях?
– Те, с кем я говорил до тебя, сошлись во мнении, что, если человек сам дошел туда, куда дошел я, то это заслуживает поощрения.
– Так ты это называешь? Поощрением?
– Можешь называть это так, как захочешь. Я не смею тебе указывать…
– Но именно это ты ведь и планируешь делать. Указывать мне.
– Нет, ты заблуждаешься, – путник качнул своей светловолосой головой, – я не за этим здесь. И не требовать я сюда пришел, как ты говоришь. Не требовать, а просить. Просить о поощрении, точно так же, как я просил всех остальных. Ты видишь, как далеко я зашел. Видишь, как много я знаю, как много я понял. Ты не признаешь это сейчас, разумеется нет, но понимаешь, что мы говорим с тобой на равных. Нет ничего в этом мире, что знал бы ты, и не знал бы я.
– Человек. В твоих речах слишком много «я». Для того, кто мнит себя всеведущим.
– На то есть основания. Ведь у меня есть все эти камни, в которых заключены великие знания.
– И ты хочешь награды за это? За это они тебя поощрили? За самодовольство?
– За знания. Я ни в коем случае не хочу тебя обидеть…
– Обидеть? И ты говоришь, что все знаешь? – в голосе существа явно читалась насмешка и раздражение, хоть он и оставался непоколебимо ровным.
– Я не говорю, что знаю все. Я лишь говорю, что знаю многое. И что могу узнать еще больше. Но этот мир так устроен, я так устроен, что сделать это я могу только с твоей помощью.
– То есть, ты просишь меня, чтобы я дал тебе шанс возвыситься надо мной, раз уж сейчас мы говорим на равных?
Бесполезно. Это очень хорошо ощущалось в эфире внутри грудной клетки. Никакими словами, никакими аргументами ему не удалось бы сейчас переубедить своего мрачного собеседника. Просто потому, что сила слова ограничена.
– Мне не нужно ни над кем возвышаться. Я лишь хочу знать. Это все, что я хочу. А для этого мне нужно время, которое ты даешь.
– И ты мнишь себя настолько особенным? Настолько, что достоин получить то, что не получал никто до тебя?
– Я это знаю.
– И снова это «я». «Я», ведущее тебя не в том направлении. Указывающее тебе неверный путь. Заставляющее тебя считать, будто ты знаешь достаточно. Это не так, человек, назвавшийся мудрым. Как ты можешь говорить со мной на равных, когда все твои знания заточены в здесь и сейчас? В то время, как я вижу все, что было, и все, что будет.
– Значит и я хочу видеть то же. Ты же знаешь, что я достоин.
Несколько долгих мгновений высокий собеседник в черном капюшоне оставался безмолвным и неподвижным. Он будто бы покинул собственную оболочку, оставив ее стоять в ожидании собственного возвращения. Путник запустил свою руку в сумку, висевшую на перевязи через плечо, и извлек из нее идеально круглый черный камень, поблескивавший в свете красного предзакатного или предрассветного солнца. Он взглянул на него, а потом протянул вперед перед собой. Существо в плаще ожило и, хоть его глаз и не было видно, сейчас с интересом разглядывало гладкий холодный предмет в вытянутой руке собеседника.
– Что ж, – протянуло существо, отстраняясь от камня, – я обдумал твои слова. Ты хочешь время, и я дам тебе его.
– Спасибо тебе…
– Я дам тебе ровно столько времени, сколько тебе отпущено. И можешь быть уверен, что ни секундой меньше.
– Но я прошу…
– Этого времени тебе хватит на многое, – оно будто бы и не слышало возражений стоявшего напротив с камнем в протянутой руке человека.
– Но не на все. Его не хватит на все…
– Конечно не хватит. Твоего времени тебе будет достаточно, чтобы узнать многое. Очень многое. Гораздо больше, чем ты уже знаешь сейчас.