В огне

– Их много. Какую конкретно?

– Пойди туда – не знаю куда, принеси то – сам не знаю что?

– Слышал.

– Вот на этом уровне работают русские. Им не нужна задача для того, чтобы начать ее решать – поразительно, но это так. Они чувствуют свой долг, но долг не перед конкретным лицом, а перед чем-то абстрактным. Родиной. Престолом. Народом. Каждый из них самостоятельно выбирает понимание своего долга. Им не нужен приказ, чтобы начать действовать, они самостоятельны и достаточно автономны в мышлении. Поэтому с ними работать предельно сложно.

Сэр Джеффри гулко откашлялся. Настала пора возвращаться в реальный мир:

– Давайте вернемся на бренную землю, сэр. Начнем с самого простого, с того, что я смогу понять и переварить после одиннадцати часов в самолете. Существует четыре психотипа человека – сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик. С каким вам будет проще работать?

Доктор почесал бородку:

– Отпадает флегматик, если это возможно. Собственно говоря, такой постановкой задачи вы загоняете меня в довольно жесткие рамки, сэр. Психотипы… В современной психологии психотипы – это пройденный этап, психокарта человека сейчас представляется нам намного богаче, чем виделось прежде. Ее нельзя втолкнуть в прокрустово ложе четырех психотипов, и даже их смешение не даст всей полноты картины.

– Сэр, но как же тогда отбирать материал?

– Как отбирать материал… В отборе должен участвовать психолог. Очень опытный психолог, конкретно знающий, что он ищет и что он должен проверить. Только по нормальным психокартам я смогу дать заключение.

– Вы говорите о ком? О себе?

– О себе… Было бы хорошо, но я не смогу вот так просто оторваться от своих исследований. Я дам вам список моих помощников. Вы выберете из него человека, и я проинструктирую его лично. Только так.

Сэр Джеффри подавил в себе гнев. С учеными всегда сложно работать, находить общий язык, но потом это окупалось. Сторицей.

– Вы не совсем понимаете проблему, сэр. У нас в поле зрения – сотни возможных вариантов. Сотни! Давайте хотя бы проведем предварительный отбор, пользуясь четырьмя психотипами, иначе мы вынуждены будем лишить вас помощника на несколько лет.

Доктор растерянно заморгал:

– Ну, если вы так ставите вопрос, сэр… Тогда конечно. Итак: избегайте флегматиков, потому что они менее всего склонны к эмоциям, а это нам в минус. Из оставшихся… Примерно обрисуйте, чем занимаются эти люди?

– Эти люди специально отбираются и проверяются спецслужбой. Невротиков, потенциальных психопатов и даже просто людей, у которых есть проблемы в личной и семейной жизни, вы не найдете. С той стороны тоже есть психологи, и не простые.

– То есть эти люди проходят психологическое тестирование?

– Да.

– Как часто?

– Предполагаем из худшего – раз в несколько дней. Возможно даже, этот человек будет вынужден пройти тестирование после нашего вмешательства. Если следы вмешательства заметят, план будет сорван.

– Как интересно… Вы задаете мне задачу, которую я не могу отказаться решать, хотя бы из чувства профессиональной гордости.

Сэр Джеффри улыбнулся:

– На это и рассчитано, сэр. Я тоже кое-что понимаю в психотехнике.

– Да, да… Хорошо. Тогда я прежде всего попробую поставить себя на место психотестера с противоположной стороны. У него есть ограничения?

– Какого рода?

– Например – на количество исходного материала.

– Нет. Выбор предельно широк.

– Интересно… на схему тестирования?

– Любые законные методы, включая полиграф, тест Роршаха и все остальное.

– Интересно, интересно… Тогда бы я прежде всего обратил внимание на людей с сангвиническим типом характера. В них присутствуют эмоции, но их в меру, не чересчур много. Они деятельны в отличие от меланхоликов и сначала думают и только потом делают в отличие от холериков. Это охрана?

– Простите?

– Люди, которых мы тестируем, – это охрана?

– Да. Плюс кое-какие категории обслуги – например, экипаж личного самолета.

– Пилоты… Это еще интереснее, они проходят предполетный контроль. Значит, проблема, которую мы создадим, должна нарастать лавинообразно. Очень интересно. Ищите сангвиников, сэр Джеффри, других не будет. Идеально – сангвиников с холерическими чертами. Мой человек просмотрит их, а потом мы сделаем окончательный выбор и начнем работать уже целенаправленно.

…Когда это все началось? В Крыму? В Сочи? В Константинополе? Или в Гельсингфорсе, куда он, дурак, отправил ее на отдых.

– К лучшему другу, бля!

Он даже сам не заметил, как произнес это вслух. Понял только тогда, когда увидел, что на него смотрят. Опустил голову – забудут.

Черт… как хочется выпить… Но нельзя.

Интересно, этот ублюдок кому-то разболтал? Может, кто-то из тех, кто сейчас смотрел на него – смотрел со скрытым злорадством: что, мол, получил модный мужской аксессуар наступающего осеннего сезона?

Ветвистые рога!

Правду говорят, что поздняя любовь – самая крепкая. Не говорят только – насколько крепкая.

Они познакомились в Крыму, и произошло это совершенно случайно. Потом он долго вспоминал тот день. По условиям трудового контракта с авиакомпанией – он был тогда главным летчиком-инструктором в одной из авиакомпаний страны, его еще не пригласили в ОАЧ – ему полагался двадцатиоднодневный оплачиваемый тур за счет авиакомпании в любой дом отдыха в пределах Российской империи. На сей раз он выбрал Крым – в Гельсингфорсе, в шхерах, отдыхать и ловить рыбу надоело, в Одессе было слишком много отдыхающих, а в Константинополь с наступлением лета перебирался весь двор, и об отдыхе в этом городе можно было забыть. А Крым – с одной стороны – Черное море, недалеко Одесса, куда можно заехать на прогулочном теплоходике, с другой стороны – несмотря на обилие вилл и имений, на берегу есть еще места, где не ступала нога человека.

Тогда он встал в шесть часов утра – проклятая привычка, въевшаяся в кожу еще с армии. Шесть ноль-ноль – подъем! Шесть ноль-ноль – подъем! Санаторий весь спит, а у него подъем, видите ли. Он и заказал себе номер на первом этаже, чтобы никого не беспокоить своими подъемами. Надев старые разношенные, еще с армейских времен оставшиеся треники, сунув ноги в кеды, он перескочил через перила балкона (ругались, что он затоптал цветы под окном, хоть он и делал это исключительно из благих побуждений, чтобы никого не разбудить) и скользящим волчьим бегом побежал по тропе. Это был его первый день – из двадцати одного.

Солнце еще толком не взошло, но уже и не было темно. Совершенно особенный момент, когда все вокруг светлеет, но свет не прямой, он исходит из-за горизонта, и все замирает в предчувствии первых солнечных лучей. Все на какие-то мгновения становится призрачным.

Он бежал по аллее, замощенной речным песком, отсчитывая в уме темп бега, примитивный речитатив, позволяющий втянуться. Это тоже было с армии – военные авиаторы относились к армии и вынуждены были вместе со всеми сдавать армейский общефизический тест, включающий в себя кросс, пять километров по пересеченной местности. Вот и надламывались на маршруте гордые летуны-авиаторы, многие из которых были в хороших званиях, в авиации продвигались быстро, там имелись надбавки за опасность и в жалованье, и в очередности званий. И не было для рядового пехотинца большего наслаждения, чем смотреть на полумертвого авиатора, полковника, который, шатаясь и еле переставляя ноги, бежит к финишу.

Из ВВС он ушел глупо, по случайности – облетывали новый истребитель, и при резком маневре у него начало разрушаться правое крыло. Руководитель полетов просек вовремя, заорал, забыв про дисциплину радиосвязи: «Восьмому – приказываю прыгать!», но внизу был аэродром, были летчики и были другие самолеты. Хуже того – были бомбардировщики, готовящиеся выполнять задания с боевыми стрельбами. Он отвел самолет в сторону и только тогда рванул рычаг катапульты – на неуправляемом, уже беспорядочно кувыркающемся самолете. Приземлился плохо – высота была недостаточной, а самолет – поврежденным и не слушающимся управления. Хорошо, хоть выздоровел, однако приговор ВВК [20] был суров: к полетам на всех типах реактивной боевой авиации не годен. Либо уходи на разведчики, самолеты ДРЛО или транспортники, либо механиком, либо на штабную работу. Он ушел совсем – потому что в ВВС больше себя не представлял.Как потом оказалось, в числе прочих, готовящихся к учебному бомбометанию бомбардировщиков, находился и самолет, командиром которого был тогда еще наследник престола, цесаревич Александр. Он дослуживал последний год, и учения эти для него тоже были последними. Мужественного летчика, отказавшегося, несмотря на приказ руководителя полетов, катапультироваться и отведшего самолет в сторону от летного поля, он запомнил. Потом, много лет спустя, его имя случайно попадется в числе прочих в бумагах, поданных на подпись теперь уже Императору Александру Пятому. Через два дня ему придет конверт – отправителем будет Собственная Его Императорского Величества Канцелярия. Но это все будет потом…

А пока, а пока он просто бежал, наслаждаясь предрассветным покоем и тишиной, чувствуя, как пружинит под ногами речной песок, как в легкие врывается исполненный запаха моря и сосновой смолы свежий, еще ночной воздух. Здесь раньше была резиденция одного из Великих князей старой ветви династии. Потом ветвь династии у руля сменилась, Министерство уделов больше не стало финансировать разгульную жизнь всех Романовых без исключения, и наследники Великого князя продали фамильный особняк крупному товариществу на вере. Товарищество оставило сад, спуск к воде и пристань, снесла старый особняк и воздвигла на его месте модерновую десятиэтажку санатория.

Не сбавляя темпа, он одним махом перескочил через невысокую живую изгородь – мало кто в сорок лет способен был на такое – петляя, начал спускаться по извилистой каменистой тропинке к пляжу. Он любил бегать по колено в воде – песок и водная толща давали отличную дополнительную нагрузку при беге. Ни разу даже не поскользнувшись, он выбежал на короткий каменистый пляж у пристани и…

Она походила на русалку, выходящую из морской пены, – такое сравнение пришло ему в голову. Он остановился, как рысак, на полном скаку, а она какое-то время не видела его. Потом, услышав или почувствовав что-то, повернулась, вскрикнула, присела в воду. А он стоял, как дурак, и пытался привести растрепанные мысли в порядок…