В огне
Шрифт:
Военные части, расквартированные в Висленском крае, делились на две неравные половины. Территориальные, скомплектованные из поляков, утратили боеспособность. Часть «солдат» просто разошлась с оружием по домам, часть примкнула к митингующим, некоторые бросились под защиту русских частей, опасаясь быть разорванными разъяренной толпой. Только в одном случае командир польской части дал приказ открыть огонь на поражение по лезущей на охраняемый периметр вооруженной толпе – сейчас он держался в периметре. Пути к отступлению он себе отрезал…
Потом вошли русские – тяжелые бригады и казаки, – после чего большинство «гвардейцев людовых», жолнеров недоделанных, просто бросились бежать.
Снова тот же идиотизм… Тот же самый русский неискоренимый идиотизм. Мы никак не можем понять одной простой вещи: для среднестатистического поляка другой поляк – это, прежде всего, поляк, и только потом – изменник, заговорщик, нарушитель периметра и так далее. Поляк, если не произойдет чего-то экстраординарного, никогда не станет стрелять в другого поляка. Русский в русского – станет, русские мыслят по-другому, для русского нарушитель есть нарушитель, а приказ «огонь на поражение» есть приказ, долженствующий быть исполненным. А поляк в поляка стрелять не будет.
Так получилось, что на их аэродроме – большом летном поле первого класса, с тремя бетонными ВПП, способными принимать все типы самолетов, – скопились почти все, кто в обстановке разбушевавшегося людского шторма видел спасение в русских военных. Случись в первый день бунта штурм аэродрома, его охрана не продержалась бы ни часу, но тут начали подходить кадровые части, с техникой и русским личным составом. Потом поступила команда из Генерального штаба – обеспечить периметр аэродрома, начать процесс эвакуации. Первым делом отправили семьи офицеров и нижних чинов, потом – остальных, кто скапливался у КП военной базы в надежде на помощь и защиту. Эвакуация означала, что готовится силовое подавление мятежа, но приказа об этом почему-то не поступало. Тем не менее на аэродром прибыли три тяжелых военно-транспортных самолета, на них доставили дополнительный личный состав, спецоборудование и немного припасов. Самолеты сразу загнали в капониры,
Потом поступила информация, что к аэродрому идут русские части, вошедшие со стороны Буга, а уже через несколько часов они были у аэродрома, судя по всему, на пути так и не встретив более-менее серьезного сопротивления. На этом осада закончилась. Начались боевые будни во взбудораженной рокошем стране.
Предъявив офицерскую книжку и вложенный в нее пропуск, капитан Дмитрюк попал на охраняемую территорию полка. После эвакуации гражданских порядка здесь стало побольше, полк уже не походил на гигантский табор, но все равно ему, кадровому офицеру, привыкшему к идеальному порядку, к тому, что даже брошенный на газон окурок является поводом для дисциплинарного взыскания, видеть то, что происходило сейчас, было больно. Например, офицеры части пытались создать перед штабом что-то типа японского сада камней на русский манер, подстригали газоны, выкладывали узоры из морской гальки и угловатых валунов, занимались этим в свое свободное время не один год… Теперь идеально подстриженные газоны и выложенные вручную дорожки были разворочены гусеницами, на месте главной скульптурной композиции из камня угловатой прямоугольной глыбой высился контейнер с аппаратурой спутниковой связи, а у входа в здание штаба кто-то небрежно смел в две большие кучи весь мусор и, как насмешку, поставил возле каждой из них по одному вооруженному часовому.
Часовые майору честь не отдали. Ну, полный бардак. Подавив гнев, он шагнул в здание штаба части…
…Офицерское собрание вел полковник Смирницкий, командующий полком ПВО, ракетчик, командующий летчиками [30] . Когда Смирницкий только занял должность комполка, многих это возмущало, но потом своим неизменным профессионализмом и беспристрастностью он доказал право командовать полком и заслужил уважение подчиненных. Не последнюю роль в этом играл его товарищ (заместитель, если называть на армейский манер), майор Федорченко, один из немногих истребителей ПВО, имеющий опыт работы по реальной цели. Сейчас, во время рокоша, полковник Смирницкий проявил себя и как дипломат – расположение полка так и не пытались штурмовать, только обложили со всех сторон, а как началось наступление – разбежались. И как хозяйственник – аэродром работал с нагрузкой, превышающей максимальную, превратившись в гибрид летного поля и склада.
– Господа офицеры, внимание! – Смирницкий начал без предисловий, не дожидаясь, пока последние подошедшие рассядутся по собранным со всей части раздрызганным стульям. – Сегодня, примерно в двенадцать ноль-ноль, ожидается Высочайший визит, Борт-1 будут сажать на наше поле. Утром я прошелся по территории – в цыганском таборе и то меньше срача! Поэтому мобилизуем всех свободных нижних чинов на уборку! Все свободные от дежурств офицеры организуют процесс и отвечают за него. В одиннадцать принимать буду лично я, фронт работы получите у Балакина. Вопросы?
– Господин полковник, а почему вчера не известили? – спросил кто-то из молодых.
– По кочану, – исчерпывающе ответил полковник. – Если такой умный, твой сектор будет перед штабом, там, где господа офицеры, и местные и приезжие, изволят курить. Не дай господи, хоть один окурок найду. Все, приступаем!
Первый борт – тяжелый грузовик-шестидесятитонник Сикорского приняли в десять ноль-ноль, на нем прибыли офицеры Гвардии и часть Конвоя. Визит, судя по всему, был большой неожиданностью и для них, поскольку у прибывающих не было даже нормальных карт местности. Выгрузив из объемистого чрева грузовика две автомашины и немалое количество кейсов, они начали устанавливать какие-то приборы, по-видимому, сеть контроля периметра, широкополосные подавители радиосигналов, чтобы никто не смог привести в действие радиовзрыватель, и приборы «Антиснайпер», позволяющие определить снайпера по блеску оптики. Члены антиснайперских групп, спешно надевая снаряжение, начали занимать позиции на диспетчерской вышке и крышах зданий части. Они были вооружены четырехлинейными винтовками, стоящими на треногах, напоминающих пулеметные. Эти треноги прибивались к любой поверхности строительными дюбелями, давая винтовке жесткую опору, а сами винтовки позволяли поразить одиночную цель на расстоянии два с половиной километра.
Офицеры части продолжали героически убирать накопившийся за время беспредела срач на территории, матерясь последними словами и подпрягая всех свободных нижних чинов, которые только появлялись в поле зрения.
Примерно в одиннадцать ноль-ноль один за другим сели еще три грузовика – на двух находились бронемашины, на одном – лимузины Императорского конвоя. Их было пять. Полковник Смирницкий, как и обещал утром, пошел принимать работу по уборке территории, щедро карая невиновных и награждая непричастных.
Примерно в одиннадцать тридцать Борт ВВС-1 вошел в польское воздушное пространство, сопровождаемый истребительным эскортом…
– Внимание, Борт-один входит в сектор снижения. Руководитель дальней зоны Борт-один сдал.
– Подтверждаю, Борт-один в секторе снижения, начал первый разворот, – подтвердил второй диспетчер.
– Доклад от Тигра-главного, посадочный сектор чист. Глиссада свободна.
– Руководитель ближней зоны Борт-один принял! Всем Тиграм – очистить посадочный сектор. Вывести их в эшелон пять – два нуля, держать эшелон, не выходить за пределы сектора.
– Есть! Тигр-главный, вам изменение эшелона. Новый эшелон пять – два нуля, курс девяносто, не выходить за пределы сектора.
– Тигр-главный принял, выполняю.
– Диспетчеру СДП – доклад!
– Господин майор, подтверждаю, посадочная зона свободна.
Руководитель полетов, полковник Быкадоров, старший дежурный офицер, он же начштаба базирующейся здесь эскадрильи ПВО, пристально всматривался в экран, выдающий информацию по движению Борта-один. Что-то ему не нравилось – вроде как Августейшую особу везут, а пилотирует – как простой пацан, даже хуже – башку оторвать за такой пилотаж, он что, на истребителе?! Второй поворот кое-как выполнил, третий… Б…, что там вообще творится?
– Руководитель посадки, что там у тебя делается? – резко спросил Быкадоров, глядя на маневры первого борта и убедившись в обоснованности своих подозрений. – У тебя борт едва не вышел за посадочный сектор, ты что, не видишь?! Запросить борт, немедленно!
– Есть! Борт-один, я Двина, вы отклонились от глиссады…
Борт-один не отвечал, и у дежурного офицера, выполняющего сегодня функции руководителя посадки (так как он был штурманом авиаэскадрильи), по спине пробежал холодок.
– Борт-один – я Двина, немедленно выйдите на связь!
Слово «немедленно» в авиации особое – если летчик слышит «немедленно», то это означает именно немедленно и ничто другое. При современных скоростях расстояние между жизнью и смертью разделяет порой секунда.
Борт-один снова не ответил, и через секунду произошло такое, отчего захолодела спина уже у всех летных офицеров, находившихся на КП эскадрильи.
– Сваливание! – закричал кто-то. – Они вышли за пределы глиссады! Они не попадают в створ!
– Вертикальная пять, увеличивается!
Руководитель полетов, опытный и много повидавший офицер, переключил управление на себя:
– Борт-один! Я Двина! Ниже глиссады! Ниже глиссады!!! На оборотах!!! Посадку запрещаю, уходить на второй круг, подтвердить!!!
– Господин полковник, Тигр-главный доложил – Борт-один свалился в штопор!!!Увы, но ошибку совершила охрана. Последнюю – и смертельную, хотя неуправляемый самолет еще можно было вывести из пике. По статистике, хвост самолета – самое безопасное место при авиакатастрофе, а в этой модели он был еще дополнительно укреплен. Там не было спасательной капсулы, как бывает на некоторых лайнерах, перевозящих Высочайших Особ – Государь сам был летчиком и считал ниже своего достоинства спасаться одному, бросая на произвол судьбы экипаж и свиту. Более того, когда в кабине началась драка, он оказался единственным на борту человеком, который мог принять управление самолетом и избежать катастрофы, он летал именно на этом типе самолетов и налетал на нем около трех тысяч часов. Первый и второй пилоты вцепились друг в друга мертвой хваткой, штурман не мог ни разнять их, ни добраться до штурвала, ни даже включить автопилот. Когда самолет внезапно дал крен, да такой, что один из свитских, стоящих недалеко от Государя в проходе между креслами, полетел с ног, Император попытался встать, чтобы добраться до кабины самолета. Но тут его схватили офицеры личной охраны – по дурацкой инструкции полагалось увести первое лицо в хвост самолета.
– Пустите!
– Ваше Величество…
Несмотря на то что Государь был уже в годах, силы у него еще хватало. Ударом локтя он сшиб с ног одного из охранников и сам рванулся вперед, к кабине самолета. Ударился, на секунду потемнело в глазах, цепляясь за кресла, поднялся на ноги. Охрана не успевала за ним, самолет уже штопорил, все вцепились в кресла не в силах встать, но он успел-таки рвануть за ручку, которая в этом самолете была, и оказался в пилотской кабине.
– Андрюха!
Командир корабля, хрипя, как дикий зверь, вцепился во второго пилота, то ли чтобы задушить, то ли просто пытаясь ударить. Государя поразили его глаза – в них не было ничего человеческого. Он сам пожимал руку этому человеку перед тем, как взойти на борт, смотрел в его глаза. А теперь… того человека, у которого он спросил, не нужна ли ему помощь, в кабине не было, в кресле первого пилота сидело неизвестное, лишь внешне похожее на человека существо.
В кабине было тесно, но Государь сумел протиснуться, отстегнуть ремни, и бортмеханик, поняв, потащил этих на себя. В этот момент самолет снова бросило в сторону, левый крен угрожающе увеличивался…
Каким-то чудом Государь оттолкнул в сторону уже отстегнутого от кресла пилота, добрался до штурвала, принял его на себя, мельком бросил взгляд на основные приборы – курс, скорость, высота. От показаний обезумевшего авиагоризонта становилось дурно.
Земля стремительно приближалась, рядом кто-то утробно рычал и хрипел, штурвал еле поддавался, но все же поддавался. Самолет угрожающе трясло, он постепенно выходил из пикирования, но земля была уже близко. Слишком близко. Они пробили нижний край облачности, и им навстречу со скоростью литерного неслась земля. Негостеприимная польская земля…
В зверином безумии рукопашной схватки кто-то включил связь с залом боевого управления аэродрома, никто этого не заметил, но связь была. Полковник от авиации Российской империи Александр Александрович Романов отчетливо понимал, что запаса
высоты, для того чтобы вывести сорвавшийся в пике огромный самолет, у него нет, но, как и подобает русскому офицеру и дворянину, сражался с машиной и с судьбой до конца. И когда до земли оставалось всего ничего, он выкрикнул прощальные слова, которые бесстрастная АБД [31] прилежно записала, как и команды руководителя полетов, пытающегося предупредить обезумевший экипаж о смертельной опасности.Боже, храни Россию!
А потом связь прервалась…
– Борт-один пропал с экранов радаров! Борт-один пропал с экранов радаров!
В окне диспетчерского монитора зловеще горел трехлистник – символ, которым принято обозначать самолеты, находящиеся в чрезвычайной ситуации. Самое плохое было то, что символ этот не двигался.
– Что произошло? Что произошло?!
Полковник Быкадоров с недюжинной силой оттолкнул офицера безопасности Конвоя, находившегося в диспетчерской, вырвал у дежурного микрофон.
– Воздух, это руководитель полетов! – шпарил он открытым текстом. – Все, кто находится к востоку от посадочной зоны, выйдите на связь!
В ответ раздалось такое, отчего у всех, кто находился в зале управления, мурашки пошли по коже.
– Руководитель полетов, это Тигр-старший. Наблюдаю пожар на земле, первый борт сорвался в штопор и разбился… – находившийся в кабине штурмовика боевой офицер не смог дальше говорить, тяжело задышал, захлюпал…
– Тигр-старший, это руководитель полетов, вопрос, там могли остаться живые? Тигр-старший, отвечайте!
– Нет… там только пожар. Там пожар, слышите…
За спиной офицер Конвоя что-то быстро говорил в рацию:
– Тигр-старший, сообщите место падения, сообщите место падения.
– Я прямо над ним… извините…
Хрястнули двери, в зал управления ввалились сразу несколько человек.
– Что произошло? Полковник, отвечайте, что произошло?! – Один из офицеров в форме без знаков различия схватил Быкадорова за грудки.
– ВВС-один сорвался в штопор и потерпел катастрофу. Примерно семью километрами восточнее.
– Что вы такое говорите?! Да я вас…
Быкадоров, казачьего происхождения, отшвырнул конвойного от себя так, что тот едва не упал, несмотря на всю свою подготовку.
– Ты, падаль, здесь не распоряжайся! У меня двадцать бортов в воздухе…
– Он прав! – раздалось от двери.
Свитские сразу отхлынули.
Невысокий, тонкой кости человек в отличном штатском костюме прошел в диспетчерскую, охранники расступились.
– Что произошло? Коротко и четко.
– ВВС-1 сорвался в штопор… извините, не знаю, как вас.
– Никак! Продолжайте.
– Сорвался в штопор и упал семью километрами восточнее, потерпел катастрофу. Мы пытались сделать… они прошли третий поворот, потом начала резко нарастать вертикальная… как будто пилот там сошел с ума. Мы запретили посадку, приказали уходить на второй круг, но они ничего не предприняли…
– Подтверждение?
– Есть. От старшего сопровождения.
– Все задокументировано?
– Так точно… по инструкции…
– Хорошо. Смену не сдавать, остаетесь здесь до особого распоряжения. Сейчас можно изъять аппаратуру боевого документирования?
– Никак нет, нужен технический специалист.
– Терьяков, найти!
– Есть! – Один из охранников выбежал из диспетчерской.
– Что мы должны делать дальше, полковник?
– Проводить спасательную операцию. У нас есть вертолеты, нужно отправить спасательную группу. И по земле пожарные расчеты, у нас есть… несколько аэродромных машин тушения. Семь километров, это немного, прибудут быстро.
– Так направляйте! Господа, что вы стоите?! Работайте!Вертолеты их не обнаружили – просто прошли на пугающе низкой высоте, вжимая в землю ревущим ветром от лопастей. Затем наступила тишина. А потом появился самолет. Он был довольно далеко от них, уже отклонился от зоны глиссады. Это был большой четырехдвигательный самолет. И он падал – шел со все увеличивающимся креном к земле, потом стал выпрямляться… потом за деревьями взметнулось пламя…
Снимали все это сразу с трех камер, потому что хоть один, но должен был дойти и донести до небольшого острова, омываемого холодным морем, весть о том, что еще один его давний враг нашел себе упокоение…
Спецназовцы без команды, перебежками, начали отходить к фургону…
– Дмитрюк! Дмитрюк, ты что, охренел?!
Поскольку территорию перед штабом, где раньше курили, вычистили до блеска, как говорится… муха ничего не делала, пришлось организовывать другую курилку. Тот же Дмитрюк притащил в укромное место бочку, чтобы не разбрасывать окурки и пепел по территории, а потом опять убирать, и сейчас курил, весьма довольный собой. Курить в присутствии Его Величества… негоже, а он не курил с утра и испытывал настоятельную необходимость дернуть хоть пару затяжек. Тут-то на него и выбежал, тяжело дыша, майор Ткач, уже не в форме, а в серебристом защитном пожарном комбинезоне, с каской на ремешках, бьющейся по груди:
– Общая тревога! Быстро в машину!
– Так не наш ведь день…
Поскольку на каждом аэродроме должна иметься пожарная техника и пожарная бригада, была она и здесь. Целых четыре мощные, полноприводные машины на шасси тяжелых армейских грузовиков, на каждой – кабина для расчета и огромная установка для производства пены, пеногенератор вместе с запасами исходных ингредиентов для пены. Упавший самолет – это страшное дело, там могут быть десятки тонн высокооктанового горючего, а в салоне – сотни пассажиров. Поэтому аэродромные пожарные машины тушат пожар не водой, а только специальной пеной, а сами машины представляют собой настоящих монстров, способных везти двадцать тонн груза и пожарный расчет по бездорожью со скоростью сто километров в час.
Пожарные машины были, а вот штатных пожарных в части не было, никто не выделил бы фонды на то, чтобы содержать штатные пожарные расчеты. Был один освобожденный брандмейстер, который следил и за мерами пожарной безопасности в части, и были офицеры пожарных расчетов, обученные обращению с техникой и получавшие за это доплату к жалованью. Полных расчетов было три, и дежурили они по очереди.
– ВВС-один упал! Бегом!
Вместе они побежали к ангару, оттуда уже выезжали, крякая сиренами, ярко-красные монстры. Их подбирали уже на ходу, Дмитрюк втиснулся в заднюю кабину, кто-то передал ему упакованный пожарный костюм, он начал натягивать его прямо поверх формы. Машины неслись по дороге, потом прыгнули сразу на поле через кювет, отчего сидевших в них пожарных так тряхнуло, что те, кто не был пристегнут, набили себе шишки об потолок. Колокола громкого боя, включенные на всех машинах, извещали всех о случившейся беде.
Потушили достаточно быстро, самолет заходил на посадку, и горючее было выработано на четыре пятых, если не больше. Вертолеты сели на пару минут раньше их, кто-то, вырвав в салоне из креплений большой огнетушитель, пытался безуспешно бороться с огнем, но тут первый же подъехавший пожарный автомобиль повернул в сторону пожара раструб пенной пушки – и белая струя ударила неудержимым потоком, покрывая раскаленный металл белым невесомым ковром. Первая машина и закончила тушение, помощь остальных уже не понадобилась.
Все, что могло сгореть, сгорело.
После часа нахождения на месте пожара, видя, что его помощь не требуется, Дмитрюк решил отойти в сторонку по нужде.
Народа на пожаре было много, и с каждым часом его прибывало больше и больше, уже все потушили и сейчас осторожно разбирали то, что осталось от самолета – в общем, капитан решил отойти подальше, чтобы никого не вводить в смущение. Это значит – за лесополосу, там было неубранное хлебное поле, колосья уже наливались желтизной.
Отойдя немного от лесополосы, Дмитрюк начал искать, где бы присесть, и тут что-то привлекло его внимание. Какой-то пролежень… как будто здесь лежало какое-то животное. Он происходил из сельской местности и знал, что кабаны и медведи очень даже не против разнообразить свой рацион. Но и для кабана, и для медведя было рано, тем более что кабан выкопал бы себе копытами большую яму, а тут этого не наблюдалось.
Забыв про свои насущные потребности, Дмитрюк осмотрелся, руками поднял примятые колосья, чтобы взглянуть на землю. Никаких следов, но видно, что тот, кто это сделал, потом ушел к дороге. Пройдя чуть дальше, он понял, что здесь все-таки был человек – в двух местах остались-таки смазанные следы. Человек шел очень аккуратно, он не сломал ни единого колоска, тем более что колосья тут низкорослые, такой сорт пшеницы, ее скармливают скоту…
Еще два-три часа – и не осталось бы никаких следов.
Выйдя по едва заметному следу к дороге, он прошел по обочине. Нашел еще один след. И еще…
Вечером в Санкт-Петербурге был объявлен траур. Гремели пушки Петропавловки, басом отвечали форты Кронштадта, отдавая последний салют ушедшему в мир иной главнокомандующему.05 августа 2002 года Персидский залив, Персия Оперативное соединение «Флотилия 17»
Ночью Персидский залив замирает. Мелководный, теплый – этот участок моря в окружении раскаленной пустыни и гор является одним из самых желанных уголков Мирового океана, если считать в геополитическом смысле. Персидский залив – это нефть, это газ, это глубокая переработка нефти и газа до шестого передела включительно. Персидский залив – это вода с нефтяной, радужной пленкой на ней и частоколом блестящих ректификационных колонн по берегам. Нефть в основном перерабатывают здесь же и здесь же грузят на танкеры. Далеко в море уходят толстые хвосты труб, по каждой из которых, не пригибаясь, мог бы пройти человек, заканчиваются эти ответвления от трубопроводов далеко в море. Это так называемые станции, каждая имеет свой сложный буквенный код, обозначающий, откуда эта станция питается и что отгружает потребителям. К станциям ежедневно причаливают танкеры, они столь огромны, что не могут грузиться у берега и всю жизнь проводят на открытой воде. Единственный раз они видят сушу во время их постройки. Эти левиафаны, предварительно сбросив из танков балластную воду (никакие штрафы не помогают), ведомые мощными буксирами, причаливают к станциям, и живительный черный дождь проливается в их танки. В основном это бензин – миру надо много бензина, мир не может без него жить, а здесь бензина более чем достаточно. Потом те же буксиры выводят груженый танкер на большую воду, на фарватер – он обозначен длинной цепочкой тральных вех, снабженных фонарями и радиомаяками. Они здесь необходимы, потому что Персидский залив мелководен, полно отмелей, и если груженый под пробку танкер напорется на мель, то снять его без разгрузки прямо в море будет невозможно. Современные танкерные команды невелики – обычно это двадцать – двадцать пять человек, большая часть работ на судне выполняется автоматикой. Главный на танкере – капитан, он зарабатывает столько, что часто выходит на пенсию миллионщиком, а за проводку судна в порт быстрее нормы получает премию, достаточную, чтобы купить на нее автомобиль. Самое значительное столпотворение обычно бывает у горловины Ормузского пролива – там мало того что фарватер никакой, так еще и полно островов. Танкеры встают в очередь, один за другим, их проводит лоцманское судно, потому что рельеф дна здесь такой, что не помогает никакая автоматика. Каждый год огромные землечерпалки, базирующиеся на Бендер-Аббас и на Мускат, выходят, чтобы углубить фарватер на этом участке, но каждый год все приходится повторять заново.