В пути

Жидкий пунктир осевой разметки виднеется на несколько шагов в обе стороны и исчезает в темноте – и всё, дальше, вокруг нет ничего кроме темноты. Только мерцающий звёздный покров где-то в вышине. Но в веществе этой темноты сияние звёздного неба теперь стало таким же отделённо нереальным, как иллюминация городов где-то, как зимние сугробы когда-то, как вся его прежняя жизнь – недосягаемо далеко. Реально есть только произошедшее с ним здесь – комок обгорелой жестяники, банкротство и он один в ночи – вот то, что есть сейчас. Но его сознание отказывалось принять это. Вот сейчас появится другой автомобиль – лихорадочно уговаривал он себя – добраться до города и там…. Он стоял в крошечной точке видимого в непроглядном пространстве ночи и как-то вдруг понял, что он не может ничего сделать. Рука постоянно рефлекторно хватала пустоту, ища смартфон, устремлённое внимание тупело килобайтами недостающего. Он никак не может действовать, никак не может повлиять на эту ситуацию; у него нет никаких инструментов, чтобы он мог что-то предпринять, нет никаких средств, никакой базы, ему нечем оперировать, у него нет ничего. Он быстро обшарил карманы: носовой платок, банковская карта, несколько монет мелочи – и всё. Ни денег, ни часов, ни документов – ничего. Он опять и опять приказывал себе сохранять спокойствие. Дуя на ожог на руке, он медленно пошёл по единственному видимому ориентиру – разметке. Он шёл, слушая звук собственных шагов; дыхание нормализовалось, постепенно он приходил в себя, и мало по малу возвращалась способность соображать. Но все его попытки рассуждать спокойно сметались эмоциональным вихрем: это насколько же я попал? Что по этому случаю прописано в страховке? Как доказать что она сама загорелась? Сколько я проехал после поворота? Как далеко до городка? Сколько всего у меня сейчас денег в обороте? Надо скорее привезти сюда страховщиков, экспертов. На этой карточке небольшая сумма. Надо быстрее добраться до любого населённого пункта. До деревни. Станции. Переезда. Заправки. До любого телефона… Он вдруг опешил – он опять как-то враз понял, что не помнит ни одного телефонного номера. Все номера в памяти смартфона. Уже давно он связывался с нужным человеком по имени. В его памяти были хаотичные груды, толпы, потоки разрозненных цифр и имён, и как он не напрягался, он не мог вспомнить ни одного телефонного номера точно. Попытки вспомнить карту атласа, так же приводили к пониманию, что он не представляет, где находится и совершенно не знает, что теперь делать. Осознание собственной беспомощности послужило запалом к взрыву отчаяния. Горечь потери автомобиля, утраты денег, срыв сделки, жалость к себе, возмущение, неприятие всего этого, так навалились на него, что он присел и, обхватив голову руками, застонал. Густая, плотная, угрожающая темнота сдавила его со всех сторон, и он остался один во всём безграничном мраке космоса. И что теперь делать, куда бежать и как вырваться из этого мрака он не знает. И никто его не хватится. Партнёры, к которым он спешил, соблюдая конспирацию, не предпримут ничего. Сотрудникам на работе, он сам, соблюдая конспирацию, объявил, что его не будет пару дней. Родителей он сам приучил, именно строго приучил контактировать только по выходным. Детей у него нет. С подругой, Верой, они недавно расстались. И расстались по его инициативе. Со всеми друзьями и знакомыми он установил такую дистанцию… какая теперь до города. Никто его искать не будет. Всё это, как и этот мрак, так сдавило его, ему стало так страшно и тошно, что он взорвался яростью: вскочив, он, крича, стал наносить удары в эту темноту. Быстро-быстро работая руками, он долбил по воздуху кулаками, взвизгивая, лягал ногами (иногда он смотрел какие-то бои) с выдохом размашисто атаковал боковыми, наступая, поддевал снизу и пробивал почти прямыми ударами. Запыхавшись, он остановился и запрыгал на месте, восстанавливая дыхание. «Ничего, – сказал он себе – стресс, паника, страх, истерика; всё это нужно оставить. Надо спокойно и хладнокровно взвесить ситуацию, принять оптимальное решение и действовать».

Но обдумывая, он заключал, что единственно верное, что он может предпринять – это только сидеть и ждать машины без всякого действия. Терпеливо ждать и всё. И он сел на обочину и, стараясь сдерживать свои эмоции, стал ждать. Но, как он не приказывал себе не смотреть на обгоревший остов автомобиля и не думать об ущербе – он всё время смотрел на обгоревший осотов автомобиля и думал об ущербе. Цифры сами складывались и вычитались в голове, мелькали пункты кредитного договора, проявлялись параграфы страхового полиса, упущенная прибыль, сорванные планы, суммы, проценты, сроки, сумбурно теребили его со всех сторон, пробивая защиту самообладания. Он встал и пошёл по линии разметки. Ритмично шагая, он стал считать шаги. Пройдя пятьдесят шагов, он развернулся и пошёл обратно, поравнявшись с пожарищем, отмерил пятьдесят шагов дальше, вернулся… Через какое-то время он стал проходить по семьдесят пять шагов в каждую сторону… Потом по сто… Потом сто пятьдесят…Машин не было. Он всматривался в темноту, прислушивался, но всё было стабильно темно и тихо. Его мучила жажда и то, что он никак не может определить – сколько времени прошло? Он абсолютно не мог даже предположить, сколько километров он проехал после поворота, сколько минут или часов прошло с момента пожара. «Какая-то чёрная дыра» – ругался он.

Когда он отсчитывал третью сотню шагов, вдали показался огонёк. Машина! Он заставил себя стоять и ждать. Огонёк, приближаясь, увеличивался, послышался гул мотора и, нарастая, перерос в рёв, машина мчалась к нему. И так же, как погорелец ни старался, возрастало его волнение; ноги затряслись, дыхание перехватило. Машина приближалась; свет всё ярче и шире, рокот всё громче… Знал бы, сидящий за рулём, каким чудом он обладает, какие в его руках возможности… Погорелец бросился навстречу автомобилю и побежал, размахивая руками. Свет ослепил его, шум оглушил. Автомобиль, низкий седан, не сбавляя скорости, пролетел мимо. Луч фар сжимаясь, потянулся в тёмную даль. У погорельца подкосились ноги, ругательства зашипели на языке – не может такого быть! Поражённый, оглушённый рёвом двигателя, он стоял, вдыхая выхлоп, и изо всех сил старался не истерить и не поддаваться панике. И восстанавливая дыхание, он опять принялся ходить взад и вперёд, считая шаги. Обдумывая ситуацию, он пришёл к выводу, что люди не останавливаются потому, что он сам ведёт себя неправильно. Ночью, на пустой трассе, на большой скорости, для водителя, он выскакивает совершенно неожиданно. И водитель, естественно, пугается, и у него рефлекторно срабатывает одно – не сбить человека, а потом уж и уехать поскорее от этого чокнутого… И он настраивал себя встретить следующий автомобиль спокойным голосованием на обочине. А ещё лучше было бы развести костёр, чтобы его заметили издалека. Он вернулся к пожарищу, но на чёрном каркасе не было уже никакого огня, ни одного язычка, никакого тлеющего уголька. Он постоял у остывающего железа, поморщился от гари и вернулся на дорогу. Ему стало страшно от чёткого понимания того, что он, как бы необходимо это не было в этой ночи, как бы он ни старался, он никак не сможет развести огня. Ни факелочка, ни костерочка, ни огонёчка он добыть не сумеет – ни лучика, ни пятнышка света в этом мраке он никаким образом сотворить не может. Это признание как-то так обескураживало, что он поспешил себя уверить, что никакой огонь ему не нужен. Огонь сегодня уже сделал своё дело – аргументировал он самому себе ненадобность костра – достаточно будет издали махать рукой. И когда вдали опять показался свет фар, он терпеливо замер на обочине.

Автомобиль быстро приближался, погорелец стоял на обочине и махал рукой, ловя свет фар. Чем ближе автомобиль подъезжал, тем энергичнее он взмахивал, но на дорогу не выскакивал. И автомобиль промчался мимо, не снижая скорости. Кислотно-пластиковый смрад миллионного пожарища из лёгких переместился в сердце. Он стоял, поражённый – что стало с людьми, почему они проезжают мимо? Как можно не остановиться, неужели не понятно, что здесь человек не просто так голосует, что сейчас ему нужна помощь? Его распирало от негодования и понимания собственной беспомощности; вот он клокочет, взывает, орёт, да хоть на голову встанет, но это никак ни каким образом не повлияет на ситуацию. Он ничего не может сделать, чтобы помочь себе.

Следующий автомобиль тоже не остановился. И он, не помня себя, бросился и побежал ему вслед, страшно крича ужасные ругательства. Бежал он, вцепившись взглядом в тускнеющий огонёк долго, не чуя ног, бежал и кричал, не понимая бессмысленности своих усилий. Наконец он остановился, задыхаясь, повалился на асфальт и, распластавшись и тяжело дыша, уставился в небо. Но смотрел он, ничего не видя, просто вверх, в пустоту, его бессмысленный взгляд рассеивался где-то в темноте. Звёзды, планеты, спутники, созвездия и галактики просто не попадали в зону его внимания, их сейчас и не могло быть просто потому, что ничего, что сейчас происходит, быть не может! Реальность дала какой-то сбой и если уж он выпал из неё, какие уж тут звёзды с их миллиардолетним порядком!? Он не может быть в таком положении, не может быть такой ситуации, в которой не за что ухватиться, чтоб исправить её. Всё это какой-то фэйк, бред, глюк! Если бы вчера ночью он, встав со своей постели и шагнув в туалет, оказался бы в ослепительном зале, полном народа или провалился бы вниз и полетел в потоке водопада, он был бы менее выбит из реальности… Острый камешек очень реально больно впился в копчик. Он повернулся, медленно встал, оправил одежду и ему вдруг показалось, что после такой мощной вспышки истерики ему стало словно как-то спокойнее, как будто бы даже как-то полегчало. В этом спринте выплеснулся переполнявший его излишек адреналина, лёгкие только теперь прочистились от гари и – словно он только что прозрел – он увидел в небе свечение. Огромное светло красноватое пятно сияло где-то вдалеке в небе над горизонтом. Это облако света было похоже на то свечение, какое видится ночью в небе за много километров до самого города. В поездках он не раз, приближаясь к городу, наблюдал подобное зарево; отсвет электрического света на небе. Значит город близко! Значит, он не доехал совсем немного! Но дорога направляется как будто не туда. «Значит можно пройти напрямик – уже уговаривал он сам себя – а шоссе подальше повернёт к этому свету. К этому городу».

Ноги сами рванулись вперёд. Но он остановился. Он хорошо знал правило потерпевших крушение – не отходи от машины, не сходи с дороги; чуть раньше, чуть позже, но тебя обязательно найдут. Но вспыхнувший шанс спасти сделку – аж дыхание перехватило – толкал его в путь железной мотивацией: ещё есть шанс не упустить деньги, возместить ущерб сегодня же. Вот перед ним светится возможность спасти положение, поправить случившееся, выправить ситуацию. Под этим заревом люди, банки, компьютеры, телефоны, магазины, банкоматы, страховые компании, юристы – это свет цивилизации. Это сияет надежда: выход из этого мрака, шанс взять ситуацию в свои руки, действовать и вернуть ход вещей в нормальный, хотя бы реалистичный порядок, возможность спасти сделку, не упустить прибыль, не выпасть из обоймы, не потерять время – все эти доводы толкали его в путь. Но боязнь расстояния, боязнь самой темноты, боязнь покинуть трассу – лишить себя возможной помощи – удерживали его на месте. И он топтался на асфальте – сейчас единственно осязаемом признаке цивилизации – разрываясь в противоречивых побуждениях.

Победила расчётливость. Расстояние определить трудно, но вполне вероятно, что до утра он дойдёт до городка; время есть, есть шанс. Он дойдёт и отыщет нужных людей и возьмёт ситуацию под контроль и совершит сделку. Трудности в связи с форс-мажёрными обстоятельствами, он уладит и всё вернётся на круги своя. Он шагнул с асфальта, спустился с насыпи и пошёл к облаку света вдалеке впереди в вышине. Вначале шёл он медленно; не видя ничего перед собой, каждый раз поднимал высоко ногу, ступал с опаской. Но шаг за шагом под ногой была ровная земля с низкой сухой травой, и он увереннее прибавлял шагу. Это зарево, этот свет вдали зажёг надежду в человеке, и он спешил к нему, туда, где рукотворный свет расставляет всё по определённому человеком порядку. Он шёл в темноте, ничего не видя вокруг, но чёткий маяк зарева, ровная земля под ногами, давали ему возможность идти прямо к цели. Пологие подъёмы и спуски он различал не зрением, а ногами. Это его даже несколько развлекало; кажется впереди гладкая поверхность, но вот нога раньше обычного уткнулась в землю, шаг стал короче, он поднимается на холм. Вот нога выскочила вперёд – он на вершине – вес перенёсся на пятку – плавный спуск. Через какое-то время он остановился и обернулся, чтобы посмотреть, сколько он прошёл от дороги. Дороги видно не было. Ничего кругом, кроме зарева видно не было. На секунду он испугался. Но только на секунду. Дороги назад к дороге нет – отодвинул он испуг каламбуром – только вперёд. Ему представилось, как когда-нибудь потом он будет вспоминать это приключение: как он пробивался сквозь мрак к своей цели. В воображении даже мелькнул огонь камина сквозь вино в бокале и чей-то восхищённый взор. Романтично, конечно, но он не был романтиком. И, глядя на зарево, он рвался вперёд, чтобы вырвать у этого гадского случая, у этой темноты свои деньги, вернуть происходящее в нужное ему русло.

Постепенно, над всеми волнениями, страхами и переживаниями этой ситуации выступала главенствующая мотивация – доказать страховщикам, дилеру, всем, что автомобиль загорелся сам, без внешнего воздействия, не по его вине – и добиться получения нового автомобиля с минимальными финансовыми потерями. Больше всего, острее всего сейчас ему хотелось именно этого – вернуть автомобиль. Такой же; в такой же точно комплектации, с теми же характеристиками, того же цвета… Он уже овладел, почувствовал разницу; он уже не сможет чувствовать себя полноценным за рулём автомобиля попроще. Это сейчас было для него главным: добраться до нужного места, до нужных людей, спасти сделку и вернуть автомобиль. И поскорее вернуться в дело, не допустить сбоя оборота, удержать планку, сохранить положение. Может, даже удастся что-то накрутить на этот форс-мажёр. Вот это имело смысл, вот это стимулировало к действию, и он шёл вперёд.

Он старался определить, сколько может быть километров до этого света? Он не знал, на каком расстоянии видно такое зарево, а определить визуально было весьма затруднительно. Но он уже почувствовал уверенность в своих силах; он в хорошей физической форме, местность ровная, цель видна, ставки высоки – он дойдёт. Препятствий всего два – темнота и расстояние. Он будет идти всю ночь, а уж утром… утром видно будет. Утром всё будет видно и всё будет по-другому. Он шёл прямо; легко и ритмично. Только взойдя на верхушку отлогого холма, спускался с него медленно и осторожно – боялся повредить ногу. Под самым маленьким холмиком может быть овраг, яма или канава и он может упасть, пораниться, подвернуть ногу, а это будет уж точно окончательной катастрофой. Он очень хорошо это понимал и очень берёгся и, спускаясь, ощупывал землю ногой. Но раз за разом спуск был отлогим и ровным, и он прибавлял шагу, торопясь как можно скорее оказаться в привычной среде. Но вот светлое облако опустилось своим краем за линию горизонта. Идущий к этому свету человек остановился, и оторопело вглядывался, не понимая, как такое возможно. Он бросился вперёд и побежал, будто желая ухватиться за облако этого света, бежал, не помня об опасности налететь на что-то или провалиться куда-то. Он бежал, и испуг проходил – он бежит в гору; просто он оказался в низине, и между ним и заревом показалась верхушка холма, которую он принял за горизонт. И взобравшись на которую, он увидел всё ту же картину: свечение впереди в вышине и всё… всё остальное темнота. Он усиленно вглядывался, стараясь рассмотреть, что же там на земле излучает этот свет? Но разобрать он ничего не мог; лишь мутное пятно, отсвет отсвета на черноте неба над чёрной равниной … И тут же появилась тревога. Тревога эта возникла от полнейшего отсутствия ощущения расстояния. Как он ни старался, но он не мог хотя бы примерно предположить расстояние до этого свечения. Это обескураживало до потерянности себя. Но он шёл дальше. Он шёл, шёл и шёл и на каждой, более-менее осязаемой возвышенности вглядывался вперёд, и эта неприятная тревога каждый раз возрастала; он не мог определить, сколько он прошёл, не понимал, приближается он к этому зареву или нет. Это вызывало сомнения в своих силах и в правильности действий.

Спускаясь с холма, он чувствовал, как погружается в прохладный и влажный воздух. Прохлада хорошо бодрила, но от влажности – словно что-то откликается в организме – нестерпимо хотелось пить. Во рту пересохло, и всё никак не истреблялся этот смрад кошмарного пожарища. И это отсутствие навигаторских способностей всё нагнетало тревогу и растерянность. И постоянно вспоминалась минеральная вода, которую он вылил в дым… Но он заставлял себя сгруппироваться и направлять все силы на движение. «Задача-то простая: идти прямо на маяк, – подбадривал он себя, – надо немного потерпеть, мобилизовать все силы и… Вот скоро взойдёт солнце и всё будет ясно». Может быть, он сейчас проходит мимо селений, садов, домов… Может быть, по этой слепой случайности, он сейчас движется замысловатой траекторией мимо каких-нибудь дач, коттеджей, ферм, прудов, станций, постов. Может, они тут просто электричество экономят, а утром окажется, что он плутал в нескольких шагах от людей, и только эта незрячая нелепость не давала ему наткнуться на них. Но пока ничего другого ему не остаётся, как только терпеливо идти к единственной видимой цели. Потом, когда-нибудь потом, этот марш-бросок будет в его капитале очень дорогим активом.

Под ногами потянулась ровная земля, зашуршала низкая трава, воздух стал суше, зарево обозначилось ярче. Он зашагал быстрее. Он побежал бы – уже совсем недалеко, кажется ещё совсем немного – и он спасён. Но он очень хорошо представлял, какие могут быть последствия, если он повредит ногу. Способность идти, передвигаться, перемещаться – это всё, что у него сейчас есть. И он шёл. Шёл, размеренным широким шагом. Во рту постоянно пересыхало и от усилий смочить слюной полость, на языке появилась оскомина. Никак не отвязывался запах гари. Боль от ожога на руке была сильной, постоянной, но он, зная, что с ожогом он ничего поделать не сможет, терпел. В темноте он не мог рассмотреть повреждений кожи, но боль физическая как-то накладываясь на эмоциональное потрясение, разрасталась и мучила не ослабевая. Но он уже умел перенаправлять боль в злость, злость на действие, движение и он шёл, пиная и эту боль, и этот страх и эту тьму, и всю эту ситуацию. Шёл, пытаясь внушить себе, что всё это мелочи, что ничего непоправимого не случилось, что пить ему не хочется, что он быстро преодолеет и эту дистанцию и все эти проблемы и всё поправит и возместит и всё будет, как надо.