В разгаре лета

Я уже не могу остановиться и как следует отхлестываю словами Нийдаса. И под конец приказываю:

– Одевайся, пойдешь с нами. Выясним в штабе батальона, что ты здесь набрехал, а что правда.

В жизни не видел такого перепуганного и убитого человека. Губы у него дрожат. Он не может выговорить ни слова.

– Ладно, - говорю я, успокоившись, - сегодня мы тебя не заберем. Если ты человек, явишься завтра сам. А если шваль, так катись ко всем чертям.

Я оставляю его в задней комнате, кричу парикмахерше, которая зазывает меня к столу, что пусть она лучше позаботится о своем нахлебничке, и мы уходим.

У меня такое чувство, будто я освободился от чего-то очень грязного и гнусного. Догадываюсь, что Нийдас не явится в батальон, но я ничуть об этом не жалею. После того как я увидел Нийдаса во всем его убогом ничтожестве, мне становится ясно, что такой, как он, никогда не сделал бы Хельги счастливой. Должен, однако, признаться, к своему стыду, что, придя к такому решению, я испытываю даже удовольствие.

– Что это за тип?
– спрашивает на улице мой товарищ.

Я отвечаю ему уклончиво. Не хочется признаваться, что мы имели дело с человеком, удравшим из батальона.

Я никому не говорю про то, что видел Нийдаса. Ни Тумме, ни даже Руутхольму. Да и нри встрече с Хельги держу язык за зубами.

Потом я прихожу к мысли, что нашей санитарке следовало бы увидеть Нийдаса таким, каким увидел его я. Тогда она поняла бы, что нечего горевать о таком подонке.

Она все еще печальная. Иногда, правда, уже улыбается, и тогда я радуюсь. Но теперь она уже не такая доверчивая, как прежде. Меня и то стала немножко побаиваться.

Иногда мне становится за нее страшно. Ужасно она импульсивная. Хитрости в ней никакой - что думает, то и говорит без всяких колебаний. Сказала Мюркмаа прямо в лицо, что тот бессердечный человек. Из-за того, что командир роты хотел послать в ночной обход человека с температурой.

– Вам бы в детском саду служить, а не в истребительном батальоне, бросил Мюркмаа.

Хельги, не растерявшись, ответила:

– А такому человеку, как вы, я не доверила бы даже конвоировать пленных.

Об этой стычке между Хельги и Мюркмаа мне рассказал Коплимяэ. Не сомневаюсь в том, что оба могли и так разговаривать. Мюркмаа, тот любит уязвить, а Хельги не умеет сдерживаться. Если уж она верит кому, так верит до конца, а кого она не переносит, так высказывает свое презрение в открытую,.

Тумме говорит про нее, что слишком она легко вспыхивает. И пожалуй, он прав.

Вот этот притворщик, этот Нийдас, и воспользовался ее характером, Да что говорить о Хельги -он же обманул вcex нас. Исключая разве что Руутхольма, которому Нийдас не сумел заговорить зубы.

Хельги сочувствует каждому несчастному. Без конца осматривает мое лицо. Если я сам не явлюсь в медпункт, она разыскивает меня в роте. Поняв это, я стал аккуратно являться по утрам к врачу. Зачем доставлять ей ненужные хлопоты?

С помощью врача санитарке удалось добиться того, что в поликлинике на Тынисмяэ мне сделали рентгеновский снимок лицевой кости. Конечно, кость оказалась целой. И Хельги обрадовалась, а я попробовал отшутиться, но у меня как-то неважно это вышло. Хельги даже рассердилась, что я такой тупой и бесчувственный.

Мне приятно бывать с ней. К сожалению, мы встречаемся только по утрам, а после того, как последние синяки исчезают с моего лица, у нас не остается и этой возможности. Хоть опять попадай в лапы бандитам, чтоб тебя избили! Неохота же крутиться вокруг медпункта под всякими глупыми предлогами.

Сам не понимаю, что со мной происходит. Смотрю косо на всех, с кем разговаривает Хельги. Неужели Нийдас в самом деле прав и я ревную ее ко всем?

Глупость! Сперва надо полюбить, а уж потом ревновать. То, что я испытываю, это вовсе не ревность: просто я злюсь на тех, кто не дает девчонке покоя.

Вот год назад я в самом деле влюбился. Слонялся словно ошалелый. Избранница моя была замужем. Муж ее работал посменно, и, когда вечерами его не бывало дома, я бегал за ней по пятам, словно щенок. Даже мать заметила, что со мной что-то происходит, и спросила, в чем дело. Сестры, услышав это, захихикали, как полоумные. А потом начали шептаться с матерью, и я чуть не убежал из дома. Не знаю, чем кончилось бы дело, потому что эта женщина разрешала целорать себя, жаловалась, что муж ее не понимает, и в конце концов я оказался в ее объятиях у нее в постели. Она была красивая, и все, что меня интересовало на свете, это были ее ласки. Но, к счастью или к несчастью, они переехали в Кивиыли, где ее муж нашел место получше.

А к Хельги я ничего такого не испытываю. Просто симпатичная девушка, которую мне жалко. Я отношусь к ней, как к своим сестрам. Наверно, из-за сестер я так и принял к сердцу ее огорчения. Я и рассказывал eй о своих сестрах, и она знает, что они должны эвакуироваться вместе с матерью.

– Одному тяжело, - сказала Хельги.

– Я никогда еще не бывал совсем один, - признался я.

– И я раньше не поверила бы, что быть одной иногда ужасно грустно.

– Тумме хороший человек, вы же с ним знакомы.

– Да, мы живем в одном доме. Но ему не расскажешь все, что у тебя на душе.

– Отца с матерью никто не заменит.

– У вас две сестры?

– Две.

– Как их зовут?

– Рийна и Эллен.

– Сколько им лет?

– Пятнадцать и четырнадцать. Рийне скоро будет шестнадцать. С виду она не младше вас.

– А у меня нет ни братьев, ни сестер.

– Вы могли бы быть мне сестрой. Мне даже кажется иногда, будто вы моя третья сестра.

Хельги смутилась. Она посмотрела мне прямо в лицо и покраснела. Я тоже почувствовал, что мое лицо начинает гореть. С великим удовольствием взял бы свои слова обратно.

Вдруг она весело рассмеялась:

– Ладно. Считайте меня своей третьей сестрой.

– Брат с сестрой должны разговаривать на "ты".

– Должны? А еще чего я должна?

– Младшая сестра должна слушаться старшего брата. Родные сестры слушаются меня.

– А вы строгий брат?

– Как раз такой строгий, каким должен быть старший брат, если в семье нет отца.

– У меня есть отец.

– Но я ведь вам не родной брат.

– Слишком строгим братом вы и не можете быть. Я так и не понял, условились ли мы считать друг

друга братом и сестрой или нет. Но если кто-нибудь еще раз огорчит ее вроде Нийдаса, то убереги бог этого прохвоста. Тумме тоже заботится о Хельги. И тоже вроде меня следит недобрым взглядом за теми ребятами, которые болтают с Хельги. Даже и меня он, кажется, считает ухажером. А то зачем ему было говорить мне, что Хельги по-детски откровенна, что ей чертовски легко причинить боль. Намек Тумме задевает меня. Подозревать меня, человека, который хочет Хельги только хорошего! Я хочу быть ей добрым братом, и больше ничего. Я чуть не начал убеждать Тумме, что меня ему опасаться нечего. Уж кто-кто ее обидит, но только не я. Но я вовремя спохватываюсь. Таавет не понял бы меня. Да и какое впечатление произвел бы на вас человек, который ни с того ни с сего начинает вам доказывать, что не собирается причинять никакого зла ни вашей дочери, ни дочери ваших добрых друзей. Вы сочли бы его или хитрецом, или дурнем, а в глазах Таавета Тумме мне не хотелось бы выглядеть ни тем, ни другим.