В разгаре лета

– Спасибо! До свидания!

– Будь осторожен, братец!
– крикнула она мне вслед.

Господи, до чего же чудесная девушка!

Так что в глубине души теперь я благодарен был матросам. Если бы они не задержали нас, я бы не повидал Хельги.

Ильмару, который с упреком посмотрел на часы, я весело сказал, что он должен винить не меня, а себя. Нечего было напяливать френч с такими подозрительными погонами. Откуда он вообще выудил такую старорежимную рухлядь. Пока я все это болтал, Коплимяэ смотрел на меня, как на законченного идиота.

Но теперь нам надо было жать вовсю.

Коплимяэ все время прибавляет скорость. Не стоило бы нестись так по городу, но мы должны догнать роту.

И чем раньше, тем лучше. Потому что Мюркмаа не признает так называемых объективных причин. Отлично себе представляю, что он скажет: "Не пускайте мне пыль в глаза. Когда люди знают пароль, их любой патруль пропустит. Послать бы вас на "губу", но, к вашему счастью, истребительный батальон это не регулярная армия. Ну, спорить нечего! Все!"

Моя мама уже взяла на фабрике расчет, и они каждый день могут выехать. Неизвестно, застану ли я мать и сестер, вернувшись после операции назад. С отправкой эвакуационных эшелонов произошла какая-то непредвиденная задержка: то ли дорогу разбомбили, то ли еще что случилось, иначе бы они уже, миновав Нар-" ву, катили бы к Волге.

На железнодорожном переезде мотоцикл сильно подбрасывает.

Коплимяэ ругается:

– Не переезд, а какой-то свиной выгон.

Мне почему-то кажется, что Ильмар ругается просто для порядка. Или для самооправдания - ведь он должен был сбавить скорость перед переездом. А может, просто хочет дать понять, сколько драгоценного времени я потратил на болтовню с Хельги.

Проезжаем мимо окруженной деревьями больницы, - в ней еще до сих пор можно встретить сестер-монашек в черных балахонах, - мимо мыльной и спичечной фабрик. Коплимяэ гонит еще сильнее.

Я смотрю на него сбоку.

Он сосредоточенно всматривается вперед. Крепкие пальцы цепко сжимают руль. Руки у Коплимяэ тонкие этот парень может показаться с первого взгляда слабым и хрупким. Но я-то знаю, что это не так. В его жилистых мускулах силы, пожалуй, побольше, чем в мышцах какой-нибудь жирной туши.

Не знаю, почувствовал ли он мой взгляд или нет, но только он повернул ко мне голову и улыбнулся. Простил, значит. Я улыбаюсь ему в ответ. Мне хочется сказать хоть что-нибудь, и я говорю:

– Сегодня будет хорошая погода.

Приходится кричать, чтобы перекрыть рев мотора,

– Жаркое лето!
– орет он в ответ.

На Мустамяэ мы больше не заезжаем, нет смысла: наши автобусы уже на полпути к Пярну. Слава богу, что нам по крайней мере известно направление маршрута. А то, глядишь, наши ребята уже встретили бы грудью врага, а мы все еще петляли бы, как идиоты, по городу.

Здорово приятно было услышать, что в Мярьямаа отбили наступление немцев. Кое-кто говорит, что их уже отогнали до самого Пярну, а другие уверяют, будто наши войска даже отбили Пярну обратно. Не очень-то я в это верю. Да и Руутхольм относится к этому известию скептически. Но что под Мярьямаа немцам крепко дали по зубам, это точно.

Возле школы в Рахумяэ Ильмар поворачивается ко мне:

– Я бы задержался в Кивимяэ минут на пять, потом в дороге наверстали бы.

– Хочешь заскочить домой?

– Я живу в Сикупилли.

– Иначе никак нельзя?

– Можно, - сознается Коплимяэ. Он чертовски честный.
– Но все же было бы неплохо задержаться в Кивимяэ.

Я, конечно, соглашаюсь. Хорош бы я был, если бы начал спорить. Ведь сам-то я разговаривал с Хельги.

После Хийу Коплимяэ сворачивает с бульвара Свободы направо, мчится, вздымая густые облака пыли, по немощеным песчаным улицам и возле какой-то калитки затормаживает. Кинув на меня виноватый взгляд, он пускается бегом во двор.

Я закуриваю.

Сквозь высокий коричневый штакетник виднеется за соснами двухэтажный дом. Пожалуй, слишком большой для обычного жилого дома, да и окна в нем выше н шире обычных. Рядом с домом стоит пять-шесть шезлонгов. "Что же это за дом и почему моему другу было так необходимо заскочить сюда?" - ломаю я голову.

Ильмар сдерживет слово. Не успеваю я докурить и папиросы, как он уже появляется между сосен. Включает мотор, вскакивает в седло, и мы уже мчимся дальше, оставляя за собой пышный шлейф пыли.

Перемахнув через речной мост в Пяаскюла, Коплимяэ кричит мне:

– Во время войны хуже всего больным.

Тут я понимаю, что мы заезжали в больницу. Нет, наверно, в санаторий: где-то не то в Кивимяэ, не то в Пяаскюла, вспоминаю я, должна вроде бы находиться какая-то лечебница для легочных больных.

– Кто у тебя там?
– кричу я ему.

Дурацкий, конечно, вопрос. Коплимяэ отвечает не сразу. Потом что-то говорит, но ветер относит слова в сторону.

Чтобы оправдать свою бестактность, ору ему прямо в ухо:

– Сказал бы мне, так я бы тебя не торопил.

– Пообещал своей сестренке опять заглянуть к ней на обратной дороге. Может, тогда будет больше времени потолковать.

Скорость все время нарастает. В ушах свистит ветер. Сбоку мелькают одинокие дома, рощицы, верстовые столбы. Местность тут плоская, обзор широкий. Вскоре мы переезжаем через узенькую, извилистую и мелкую речку Тыдву. Вот-вот доберемся до перекрестка, где стоит здание с белыми колоннами, не то бывший трактир, не то почтовая станция. Там мы повернем на дорогу в Кей-лу. Я объездил на велосипеде вдоль и поперек все окрестности Таллина, потому и знаю.

Коплимяэ опять перегибается ко мне и кричит сквозь рев мотора:

– Знаешь, про что у меня сестренка спросила? Убивал я уже людей или нет.

Понимаю, что на душе у него какая-то тяжесть.

– Хорошо, что не пришлось ей врать.

Он немножко сбавляет газ, чтобы громкий треск мотора не так заглушал голос.

– Я бы не смог ей соврать, - продолжает он, перегибаясь ко мне еще ниже, чтобы я слышал каждое слово.
– Она так сверлила меня глазами, что...

Проезжаем перекресток с корчмой у Канамаа. На меня находит вдруг волнение, я приподнимаюсь и реву ему в ответ: