В разгаре лета

Ирья. Ну, как ты живешь?

О н. Мне так хотелось тебя видеть.

Ирья. Я спросила о другом.

О н. Не спрашивай меня ни о чем. Мне очень трудно тебе ответить. Попытайся понять меня.

Ирья. Почему ты уехал из Таллина?

О н. После каждого твоего вопроса положение мое все безвыходнее. Я боюсь признаваться тебе во всем. Ты станешь презирать меня, если узнаешь все.

Ирья. Больше всего ненавижу трусов.

О н. Я и есть трус, Ирья. Страх, панический страх гнал меня все время. В Таллине я даже не посмел сесть на поезд.

Ирья. А говорил, что любишь меня. Значит, ты обманывал?

О н. Нет, дорогая, нет. Я люблю тебя. Люблю сильнее, чем когда-нибудь. Поверь мне.

Ирья. Хочу тебе поверить и не могу. Если бы ты любил меня, так не стал бы ничего скрывать.

Он. Я не хотел тебя потерять.

Ирья. Недоверие страшнее самой страшной правды.

О н. Я надеялся, что все быстро уладится.

Ирья. Как это могло быстро уладиться, если ты сбежал из Таллина? Кто мог что-то сделать вместо тебя? Или кто-то из друзей пообещал тебе помочь?

О н. Ужасно глупо все получилось

Ирья. Для меня было таким несчастьем узнать, что с тобой случилось. А больше всего я мучилась из-за твоего притворства. Помнишь, ты солгал мне, будто уезжаешь на некоторое время в командировку, а на сколько, это выяснится на месте. Ты солгал мне так обдуманно. Я ни на миг не усомнилась в твоих словах. В то утро я была слепа от счастья. И ты воспользовался этим.

О н. Я видел, что ты счастлива. И не хотел разрушать твоего счастья.

Ирья. Ты снова лжешь. Будь я в то утро печальной, ты ведь все равно не сказал бы ни слова.

О н. Ты не права. Я вообще не должен был больше приходить, но не смог уехать из Таллина, не повидав тебя. В ту ночь я не сомкнул глаз, все смотрел на тебя. У меня было ужасное предчувствие, что мы никогда больше не увидимся, - это меня убивало.

Ирья. А может, я поехала бы с тобой?

О н. На этот раз ты говоришь недравду, Ирья.

Ирья. Радость моя стала бы еще сильнее, если бы ты поделился со мной своими заботами. Да и тебе самому было бы легче.

О н. Значит, мы ничего не можем исправить?

Ирья. Слишком много я плакала из-за тебя, чтобы все забыть. Если бы тебя выслали в Сибирь, я поехала бы с тобой. Я верила в тебя. В голове моей никак не укладывалось, что ты враг. Или ты притворялся во всем? Говорил то, во что не веришь, поддакивал мне? Лишь бы переспать со мной.

О н. Ирья, ты безжалостна.

Ирья. Безжалостна? Нет. Просто я не знаю, когда ты был искренний, а когда хладнокровно лгал.

О н. Теперь я понимаю, почему ты не ответила на мое письмо.

Ирья. К тому времени я знала уже слишком много, чтобы помчаться в Пярну. И все это мне пришлось узнать от других. Думаешь, это легко? Ты превратил меня в дурочку, Эндель. Как насмешливо меня спрашивали, не знаю ли я что-нибудь о тебе. А потом сочувственно сообщали, будто ты ушел в подполье. По утрам мне страшно было идти на работу. Мне хотелось заступиться за тебя, а вместо этого приходилось глотать слезы. Сколько отчаянных минут я пережила из-за тебя.

О и. Лишь потом, скрываясь на сеновале у своего зятя, я начал понимать, сколько причинил горя тебе и себе самому.

Ирья. Мы могли бы обрести опору в своей любви, а ты превратил нашу силу в слабость... Наверно, мы уже сказали друг другу все.

О я. Ты снова меня полюбишь, я остался прежним.

Ирья. Ты уже не прежний. Не обманывай себя и меня.

О н. Пожалуй, ты опять права. Но, несмотря ни на что, я должен тебя видеть. Не торопись рвать со мной окончательно. Я вернусь в Таллин, и если ты не уехала...

Ирья. Война отдаляет нас друг от друга все дальше. Неужели и ты, повязав на рукав белую ленту, тоже занимаешься охотой на людей?

О н. Они всучили мне оружие насильно.

Ирья. И слушать тебя не хочу.

О н. У меня с ними нет ничего общего.

Ирья. Оставь меня в покое наконец.

О н. Я должен признаться во всем. Ты единственный мой судья. Я уже не способен сам оценить свои поступки. Войне я совсем не обрадовался. И сказал Ойдекоппу - есть такой офицер, - что, если бы мой арест предотвратил войну, я сам попросил бы, чтобы меня арестовали и выслали в Сибирь. Лесные братья хотели расстрелять меня. Я вырвался от них.

Ирья. Каждый сам себе судья.

О н. Если ты меня не поймешь, никто меня не поймет.

Ирья. Что значит мое понимание или непонимание? Если ты не поймешь самого себя, никто тебе не поможет.

О н. Таких, как я, шатающихся из стороны в сторону, сейчас тысячи. Если ты не поймешь меня теперь, значит, не поняла бы и в тот раз.

Ирья. Я могу понять все, кроме того, что ты взял у них оружие, - это предательство. Ты предал меня и таких, как я. Да, ты меня предал.

О н. Я все время подчинен каким-то чуждым силам. Попадаю в обстоятельства, когда моя собственная воля больше ничего не значит. И в итоге я больше не знаю, что должен делать, чего хотеть.

Ирья. Ты оказался слабее, чем я думала.

О н. Если меня осуждаешь даже ты, мне вообще нет смысла жить.

Ирья. Мне жаль тебя, Эндель. Жаль, как человека, как мужчину, которого я любила. Жаль нашей любви, едва успевшей расцвести. Я не желаю тебе плохого, но оправдать твое поведение не могу. Не ищи меня.

Если даже мы в самом деле как-нибудь встретимся, ты не услышишь от меня других слов.

Он. Я тоскую по тебе, Ирья. И все-таки разыщу тебя. И приду к тебе будь что будет. Я не могу иначе.

Так Элиас разговаривал с Ирьей часами. Иногда они не спорили, а понимали друг друга, но чаще Ирья обвиняла его. Почти всегда эти призрачные разговоры кончались страстным признанием Элиаса в том, что он мечтает видеть Ирью, скорбным обещанием разыскать ее.

Но и в другие часы, не только в часы галлюцинаций, Элиас испытывал болезненную тоску по близости Ирьи. В нем начинала вызревать идея: не дожидаться падения Таллина, а пробиться туда раньше - через линию фронта.

Известие о поражении немцев под Мярьямаа укрепило убеждение Элиаса в том, что он должен осуществить свой план. От Пярну до Таллина не более ста тридцати километров. Правда, если идти боковыми проселками, дорога может удлиниться на несколько десятков километров, но за три-четыре дня можно преодолеть и такой маршрут. Он будет отсыпаться под сенными навесами или в стогах: забота о ночлеге - это не препятствие. Еду можно покупать на хуторах и в лавках - у него еще осталось несколько рублей.

Видимо, самое сложное - это переход через линию фронта. На этот счет Элиас имел смутное представление. Вряд ли между немецкими и советскими войсками проходит какая-то сплошная и устойчивая линия фронта. Вероятнее всего, воинские части обеих сторон занимают в основном города и крупные поселки, узловые станции и скрещения дорог. По словам госпожи Фельдман, немцы отступили от Мярьямаа к Пярну-Яагупи, да и Элиас представлял себе положение именно так.

Разумеется, путешествие будет далеко не безопасным. И по ту и по эту сторону фронта его могут схватить. Для деятелей самообороны удостоверение личности ничего не значит, в этом Элиас убедился на своей шкуре. Вряд ли и немцы, особенно если он попадется им на глаза вблизи от фронта, запросто разрешат ему идти своей дорогой. Не всегда это получается так легко, как с тем патрулем, который задержал его возле Пярну. Да и на той стороне могут заинтересоваться одиноким пут-ником. Наверно, из-за действий лесных братьев красноармейцы и бойцы истребительных батальонов стали очень осторожны и недоверчивы. На одной стороне его могут принять за коммуниста или бойца истребительного батальона, на другой - за сторонника фашистов или бандита, и, наконец, на любой стороне его могут арестовать, как шпиона, и поставить к стенке. Но разве oн обязательно должен наткнуться на патруль или сторожевой пост? Неужели они в состоянии следить за всеми объездами и лесными тропинками? Главные магистрали, несомненно, охраняются. Но где-нибудь сбоку одинокий пешеход может и проскользнуть. Ну, а если ему случится нарваться на контроль, дело не обязательно должно принять наихудший оборот. Главное - добраться до Таллина. А потом, после встречи с Ирьей, будь что будет. Пусть его арестовывают, пусть делают с ним что хотят.