В степи опаленной

– Куда тебя ранило?
– повторил я вопрос.
– Перевязать надо! Где раны у тебя?

– Везде...
– шепнул раненый, - осколки... насквозь...

Осмотреть? Найти раны? Но как это сделать в кромешной тьме, под непрекращающимся дождем? Будь у меня фонарик или хотя бы спички. Но откуда у некурящего спички?

– Слушай!
– сказал я раненому.
– Сейчас тебя к нитке подтащу. И схожу за санитарами. Мы придем с носилками. Потерпишь?

В ответ я услышал только горячечное дыхание. Снова впал в беспамятство? Может быть, из-за него и не мог раньше позвать на помощь? Ведь сколько людей за время боя и после прошли мимо и не заметили. Да и не просто разглядеть воронку или окопчик в бурьяне. Кто он, этот человек? Скорее всего корректировщик огня, вон ведь сколько артиллерии понаставлено... Да какое имеет значение, кто он? Раненый. И его надо спасать Надо успеть спасти. Не исключено - каждая минута промедления грозит ему смертью. Может быть, кровью истек...

Я подхватил раненого, приподнял, потащил, стараясь действовать как можно бережнее. Вытащить его наверх было невероятно трудно. Сначала я посадил его спиной к полуосыпавшемуся краю ямы, потом вылез, нагнулся, снова взял под мышки, потянул. Раненый застонал.

– Потерпи, потерпи!
– твердил я, пятясь в сторону нитки и таща раненого. Ноги его безвольно волочились, руки висели безжизненно. Тащить его по неровной, покрытой клочковатой травой земле, набухшей от дождя, было чрезвычайно трудно, он казался мне колоссально тяжелым. Ноги путались в мокрых, цепких стеблях, скользили по раскисшей от дождя почве. Но я тащил, упорно тащил...

Вдруг раненый проговорил внятно:

– Брось меня!.. Брось! Невмоготу мне... Больно!

Меня обдало жаром: а что, если он умрет у меня на руках? Положить? Но как мы его найдем потом, в кромешной тьме, которая тем больше сгущается, чем сильнее идет дождь. А он идет, идет, и шум его нарастает. Гимнастерка моя уже промокла почти насквозь, промокло все обмундирование, это связывает мои шаги. Раненый, кажется, с каждым моим шагом становится тяжелее.

По моим расчетам, я должен был уже дотащить раненого до провода - ведь идти мне шагов пятьдесят, не больше. Это расстояние, кажется, уже преодолел... Но где же провод? Неужели в темноте я не заметил его, перешагнул... Ничего мудреного, провод мог влипнуть в землю, остаться незамеченным - такая темь и мокреть! Где теперь искать провод? Там, где я уже прошел? Или там, куда еще не дошел?

Кажется, даже холодный пот проступил у меня на лбу. Потерять нитку, нить жизни для человека, судьба которого сейчас зависит в большой мере только от моей расторопности?

Оставив раненого, пригнулся к земле, не замечая, как в спину мне барабанит дождь, и начал лихорадочно присматриваться, шарить по земле взглядом, ногами и руками. Под пальцы попадало все - стебли травы, комья земли, корни, - все, кроме провода...

Но вот, вот провод! Я его держу в руке. Но тот ли?

Я приподнял, потянул... прикинул направление. Кажется, провод тот. Побежал обратно к раненому, закричал:

– Нашел! Нашел!

Раненый шевельнулся, что-то пробормотал и снова замолк.

– Сейчас, сейчас!
– старался я утешить его.

Снова подхватил раненого под мышки и потянул к нитке. Вложил провод в вялую, прохладную, мокрую руку, сжал ему пальцы:

– Держи, не выпускай! Ни в коем случае не выпускай, слышишь?

– Слышу... Рацию принеси!

– Да шут с ней, с рацией! Тебя спасать надо!

– Принеси! Я за нее отве... Принеси!

Сорвавшись с места, я побежал туда, где осталась рация. Она по-прежнему мерцала зеленым глазком, и все еще звучала музыка - только совсем другая, разухабистая, подпрыгивающая, такая неуместная в этом темном тревожном поле. Я схватил рацию обеими руками, побежал к нитке. Бежал, спотыкаясь, а в моих руках, в скользком холодном железном ящике билась чужая, да, чужая, враждебная музыка - в нее вплелись два голоса, два речитатива, можно было разобрать, что поют на немецком языке.

Я подбежал к раненому:

– Вот она, твоя драгоценная... Успокойся, - и положил рацию возле него. Как только я коснулся ею земли, рация замолкла - наверное, от какого-то моего движения звук выключился сам. Только зеленый глазок продолжал светиться еле приметно.

– Выключи!-вдруг четко, внятно проговорил раненый.
– Выключи, а то батарея сядет!
– и бессильно откинул голову назад. В темноте матово белело его лицо. Только теперь я разглядел: совсем молодой. Наверное, моложе меня. Снова неподвижен, глаза закрыты. Неужели опять потерял сознание? Нет! Снова слышу тихий, слабый, но требовательный голос:

– Выключи!

– Вот далось!
– рассердился я.
– Да не знаю, где тут выключается.

– Дай!

Я подвинул рацию к раненому вплотную. Он с усилием поднял руку, тронул какой-то рычажок на панели, и зеленый огонек погас.

– Нитку снова зажми!
– напомнил я. Раненый послушно потянулся к проводу, но нащупать его не смог. Как и в первый раз, я вложил провод в его пальцы, крепко сжал их:

– Не выпускай!
– и побежал вдоль провода, на ощупь бегло перебирая его.

Несколько раз упал, споткнувшись на неровностях почвы или зацепив сапогом за спутанную траву. Вскакивал, хватался за нитку и снова бежал, бежал... Мне казалось, бегу целую вечность. А кругом все темнота и безлюдное поле, и шелест неутихающего дождя. Когда же, скоро ли провод приведет меня на КП батальона?

Но вот меня окликнули:

– Стой! Кто идет!

– Свои!
– я назвал себя. Оказалось, наконец-то, я уже на КП батальона.

– Товарищ старший лейтенант!
– услышал я голос Гас-тева.
– А я вас давно жду...

– Потом, потом поговорим, - отмахнув дверной полог, я влетел в землянку комбата. Он спал.

– Санитаров!-прокричал я ему.
– Товарищ капитан, срочно санитаров!

Через пять-шесть минут я с двумя солдатами, один из которых нес свернутые носилки, и с батальонным фельдшером Заборовым, моим приятелем еще с тех дней, когда я служил в батальоне, бежал обратно, снова ориентируясь по нитке. Капли дождя падали на наши разгоряченные лица.

Вот мы и добежали. Радист лежал возле провода, но не держась за него.

– Скорее, Миша!-торопил я Заборова. Он опустился возле раненого, смахнув с бедра толстую, набитую бинтами сумку, склонился, что-то делая обеими руками.

– Пульса нет!
– Заборов поднялся.
– Напрасно спешили...

Это я виноват, я!
– жестко сказал я себе.
– Долго провозился! И на то, чтобы принести рацию, потратил какие-то минуты. Может быть, этих самых минут и не хватило...

И только теперь я заметил, что зеленый огонек рации снова светит. Значит, в самые последние мгновения радист снова включил ее? Зачем?

Я смотрел на зеленый огонек, еле теплящийся в черной темнотище пасмурной ночи. А вокруг по измятой за день траве затихшего бранного поля бесстрастно, равнодушно шелестел, шелестел дождь.

Прошло много лет, а я все помню того радиста. Человека, которого я не сумел спасти...

Поздно ночью вернулся на полковой КП. Все, кто мог спать, уже спали бодрствовали только наблюдатели и телефонисты. Да в землянке, в той самой, в которой днем я допрашивал пленных, за столом, на котором мерцала трофейная плошка, сидел Карзов, склонившись над какой-то тетрадью.