В степи опаленной

– Позабавились, значит?

– Еще как!
– смеется связист.
– Век помнить будут. Но я так считаю, товарищ лейтенант, - те два немца должны к Маше благодарность иметь.

– За что?

– Да за то, что в плен их живьем взяла. Останься они у своих - может, погибли бы, пока война идет. А теперь им война что? Прокантуются в лагерях до самого заключенья мира, потом к своим фрау поедут.

– Нет уж, это - шалишь!-неожиданно вступает в разговор второй связист, чуть постарше.
– Сначала пускай у нас столько построят, сколько наломали. Столько, и не меньше.

– Да пошли они!-вдруг вскипает связист, завязавший разговор.

– Сами управимся, дай только Гитлера добить.

Можно бы еще поговорить со словоохотливым связистом, но пора идти. Время не терпит!

Еще раз с изумлением и почтением поглядев издали на могучую тетю Машу и распрощавшись с нашими собеседниками, поднимаемся.

И вот мы уже за речкой, на опушке леса, возле землянок. Нам показывают землянку начальника штаба полка. Его нет, но должен быть с минуты на минуту.

Решаю подождать. Мы присаживаемся возле землянки. Замечаю лежащий на траве мешок с черным гитлеровским орлом и надписью Фельдпост, туго набитый письмами, некоторые высыпались на припыленную траву. От нечего делать подбираю несколько писем, наскоро просматриваю. Без словаря я еще не читаю свободно, но общий смысл улавливаю. Мой солдат подвигается ко мне бочком, спрашивает:

– А вы по-немецки понимаете, товарищ лейтенант?

– Понимаю.

– Интересно, что там фрицам из дому пишут?

– Ничего особенного... Вот от малыша какого-то, - я показываю страничку письма, исписанную крупным неустойчивым детским почерком и украшенную цветком, старательно нарисованным цветными карандашами.
– Это мой цветочек, паппи написано отцу, значит. Спрашивает, когда домой вернется... А на обратной стороне - это уже жена. Сообщает, кто из родственников и соседей ранен, кто убит. На фронте и дома, от бомбежки. Союзники бомбят.

– Так им и надо, сволочам!-раздается у меня над ухом сердитое. Оглядываюсь. Оказывается, меня слушает не один мой связной. Подошли еще два-три солдата. Один из них и высказал свои чувства.

– Так им и надо!
– повторяет он.
– Сколько наших поубивали!

Я задумываюсь: что ответить ему? Но солдаты - их еще прибавилось торопят:

– Читайте, читайте, товарищ лейтенант!

– Вот такая картина жизни в немецком тылу...
– Я тороплюсь, перебирая письма, схватываю только самое основное: - Мать пишет сыну: скорее бы кончилась война, хоть как, но поскорее бы.

– Допекло их!

– Не всех!-Показываю письмо: - Вот от сына отцу на фронт: верит, что Германия победит!

– А отец верит? Он же где-то здесь против нас воюет.

– Ему-то, может, и прояснило...

– Да подождите вы!-обрывает всех остановившийся мимоходом степенный солдат с двумя вещмешками, туго набитыми хлебными буханками-кирпичиками, наверное, получил на целый взвод.
– Читайте еще, товарищ лейтенант! Интересно же, чем немец дышит.

– А вот чем, - заглядываю еще в одно письмо.
– Мать сыну из деревни... жалуется - городских, из разбомленного дома, вселили, так она их и так, и сяк, и уже просить ходила, чтобы убрали их.

– Стерва! У нас такую, если бы эвакуированных притесняла!..

Пробегаю глазами по следующему письму:

– А жаль, что письма по адресам не дошли...

– Это почему же, товарищ лейтенант?

– Не понимаешь?
– удивляется солдат с двумя вещмешками.
– От таких новостей ихний гренадир духом скисает. Тогда его и бить легче.

– Философ ты, батя!

– Философ не философ, а он прав!
– поддерживаю солдата с вещмешками. Вот, например, еще письмецо: мать пишет сыну, что жена спуталась с иностранным рабочим, с итальянцем.

– Ай да итальянцы! Замещают, значит, союзников!

– В Германии сейчас двенадцать миллионов иностранных рабочих.
– вспоминаю я данные, с которыми меня не так давно знакомил Миллер.
– Так что у немцев на фронте есть причины для беспокойства за своих жен. А вот еще письмо - из Гамбурга, это портовый город. Там кран с какого-то судна кофе в зернах разгружал, один мешок упал, разбился, кофе высыпался, а женщины увидели, бросились собирать, их отгоняют, они - в слезы: кофе по карточкам почти не выдают, а немец без кофе никак не может. Уж если при немецкой дисциплине дело до стрельбы дошло...

– До стрельбы?

– Охрана набежала, женщины не подчиняются, ну и пальнула.

– Фашистское царство, чему и удивляться!

– А что еще из Германии пишут?

– Сейчас...
– беру письмо, отличающееся от других необычной толщиной. Вскрываю. Листы исписаны цифрами.
– Какой-то отчет. Подождите, это жена отчитывается по хозяйству - овощи она выращивает... Так вот, сколько чего вырастила, сколько продала... а в конце жалоба: Эти ленивые украинки...

– Ну, пусть погодит эта помещица, доберемся!..

– Где это, товарищ лейтенант? В какой германской местности?

– Лично рассчитаться хочешь?-ищу в письме данные, откуда оно послано. В этот момент раздается начальственный, несколько ироничный голос:

– Политработа по письмам?

– Вроде... Это попутно...
– смущаюсь я. Передо мной стоит незаметно подошедший высокий, баскетбольного роста, майор в сдвинутой на затылок фуражке того неуставного фасона, какие по индивидуальным заказам изготавливаются в частях для начальства.

Я представляюсь и объясняю, кого мне нужно.

– А я и есть тот самый начальник штаба, - говорит майор.

Начальник штаба приглашает в землянку, спрашивает:

– Карта у вас есть? Давайте!

Через несколько минут, спрятав в сумку берестовскую карту, на которой теперь точно обозначен фланг ближайшего к нам полка соседней дивизии, я, поблагодарив начальника штаба и распрощавшись с ним, отправляюсь в обратный путь.

Когда мы без каких-либо приключений добираемся до своего полка, солнце уже заметно склоняется к горизонту, жара немножко спала. Озабоченно поглядываю на часы: успею ли к сроку, назначенному Берестовым? Успею! Еще только начало пятого. А до КП полка путь недолог.

Проходим позициями второго батальона. В последние дни как-то так получалось, что по разным поручениям начальника штаба и по своей дополнительной должности руководителя рупористов я бывал во многих подразделениях, но мало в бывшем моем батальоне. Повидаться бы попутно, пока время позволяет...

Где сейчас новый батальонный НП? У кого бы спросить?

Останавливаюсь взглядом на солдате, который сидит возле незаконченного окопа, прорезающего хлебное поле, и, склонив голову, растирает что-то на ладони пальцами. Его товарищи - чуть дальше по окопу, тоже выбрались наверх, рядом с ними лежат или торчат воткнутые в землю лопатки. Очевидно, перекур.