В степи опаленной
Шрифт:
Подхожу к солдату:
– Не знаете, где сейчас энпэ комбата?
– Никак нет!
– по-старинному отвечает солдат и даже пытается привстать, но я сажусь рядом с ним. Солдат, кажется, знакомый, видывал я его в батальоне. Крепкой крестьянской кости, лет ему сорок с большим гаком, может быть, он еще в старой армии служил - оттуда и никак нет. Замечаю на его ладони растертый колос. Зерна, лежащие на темной от земли руке, похожи на капельки неблескучего золота.
– Поспела?
– Доходит...
– вздыхает солдат.
– Добрый урожай мог быть, земля здесь плодная. Да вот ведь вся перекорежена. Роем окоп, а хлебушко в землю хороним.
– Что поделаешь? Война.
– Вот именно, будь она неладна!-солдат с грустью взглядывает на зерна на своей ладони.
– Сколько здесь
– вдруг вспоминает солдат.
– Я из госпиталя выписался, перед отправкой через базар проходил, закурить захотелось, а огня нет. Слышу, покрикивает один: А вот кому закурить, кому закурить от спички! Гляжу, стоит с коробком. Чиркни мне, - прошу. А он: Гони рубь! Рубь за одну спичку! Приценился интересу ради: стакан простокваши десять рублей, буханка хлеба - сто пятьдесят. И то еще поискать надо. А мы здесь по нему ходим...
– и солдат с грустью посмотрел на зерна, которые все еще держал на ладони.
Прошло много лет после войны, и я все помнил того солдата, с растертым колоском на ладони. А потом снова встретился с ним. Не с тем самым именно, но все-таки с ним. Не с живым - с запечатленным на большом полотне художника Бориса Неменского Земля опаленная. Эту картину я впервые увидел на выставке в Третьяковке и долго стоял перед нею, словно бы вернувшись в далекие дни лета сорок третьего года, вернувшись на Курскую дугу. Да, на картине было все так, как тогда. Изуродованная, обожженная войной земля, окоп на хлебном поле, и пожилой солдат, печально держащий на ладони смятый колос...
Позже, когда судьба свела меня с художником, я узнал от него, что в те самые дни, когда мы воевали на дуге, был там и он - с постоянной фронтовой командировкой от студии Грекова - и видел то же, что видел я. И он и я встречались там, на опаленных полях, с одним и тем же Солдатом, Солдатом с большой буквы. Солдатом, в самые трудные дни и часы ратного труда помнившим всегда, что он не только воин, но и труженик.
В моем рабочем кабинете на стене уже много лет висит необычный натюрморт: на нем изображен квадрат земли, освещенной боковым, предзакатным светом. Натюрморт - в переводе на русский язык - мертвая природа. Определение для той картины, о которой идет речь, как нельзя более точное. На ней - комья вывороченной взрывами земли, меж ними - стреляные винтовочные гильзы, оборванные стебли пшеницы, измятые колосья. А на одном из колосьев - едва приметная, отсвечивающая преломившимся в ней солнечным лучом, капля свежей крови. Ее художник выполнил тщательно...
Это, собственно, не отдельная картина, а часть картины. Борис Михайлович Неменский, работая над Землей опаленной, писал множество эскизов, делал ряд вариантов этого большого полотна. Варианты его не удовлетворяли - тогда он резал большой холст на небольшие квадраты и на обратной, чистой стороне холста писал новые эскизы. Узнав, что меня очень тронула Земля опаленная, он как-то подарил мне один из эскизов к ней. На нем - тот самый Солдат с колоском на ладони, таких солдат в мастерской у Бориса Михайловича - целое подразделение. Когда я, получив этот дорогой для меня подарок, заглянул на сторону, противоположную той, на которой написан Солдат, то увидел там квадрат опаленной, омертвленной войной земли - такой, какой мы видели ее в июле сорок третьего года на Курской дуге. Эта земля теперь всегда со мной. Всегда и навсегда. Давным-давно изоржавел в ней, стал ее частью весь военный металл, которым была усыпана и пронизана она. Давно уже восстановлено ее плодородие, и много урожаев с той военной поры дала она людям. Следа не осталось на ней от окопов, воронок. Но никогда не забуду, какой она была тогда. И пусть не забудет никто. Пусть каждый знает цену хлебу, взращенному землей, впитавшей кровь тех, кто освобождал ее...
Пусть каждый помнит.
Но вернемся в тот июльский день.
Вскоре после разговора с солдатом у недорытого окопа я дошел до батальонного НП, повидался с Собченко. Он был невесел и поделился со мной своею печалью и заботой: Сколько народа из батальона откомандировать пришлось - кого в Наркомздрав, а кого и в Наркомзем...
С кем теперь наступать, с кем оборону держать? Спросил меня: Не слыхал в штабе - когда пополнение дадут? Но ничем не смог обнадежить я моего бывшего командира.Перекинувшись с Собченко еще несколькими словами, спросив про своих однокашников - Тарана и Цериха - и обрадовавшись, что оба они уцелели в боях последних дней, я уже собрался уходить.
Но тут Собченко сказал мне:
– Да! А твой дружок, Таран, со своим взводом вон, погляди, совсем близенько отсюда. Новую позицию осваивают, запасную, на случай, если немец ударит.
Действительно, всего в каких-нибудь ста пятидесяти метрах от окопчика, в котором Собченко устроил свой наблюдательный пункт, виднелись одиночные стрелковые ячейки, в которых копошились бойцы, углубляя их. Я взглянул на часы: нет, не опоздаю с докладом, еще успею.
Да всего на минутку и загляну к Тарану, не видались вон сколько.
Я уже почти подошел к позиции взвода, когда увидел, что Таран сам идет мне навстречу - длинный, улыбающийся Валька Таран!
– А я тебя издали увидал!-обрадованно заговорил он, пожимая мне руку. Тебя же теперь узреть непросто: начальство! В кои-то веки к нам на передовую пожаловал!
– Ну какое я начальство? Разве что возле начальства, - отшутился я.
– И не язви{1}. На передовой почти каждый день бываю. И ночью, когда с противником в соприкосновении...
– Агитируешь? Слыхал я...
– Когда обстановка позволяет.
– Посидим, покурим?
– предложил Таран.
– Разве на минутку. А насчет покурить - забыл, что я некурящий?
– Ах, да! Верно, ты же табачный паек сахаром получаешь. Сладко живешь!
Мы опустились на сухую траву. Сопровождавший меня солдат тактично отошел в сторонку и присел там.
– Ну как со взводом управляешься?-спросил я Тарана.
– Овладел командирским искусством?
– Так ведь бой - он быстро овладеть заставит.
– Досталось тебе?
– Как всем. Но со мной косая особую шуточку пошутила. И два раза подряд причем. Первый раз в первый день. Заняли немецкий окоп. Сижу там, курю. Вдруг как хлопнет что-то пылью в лицо и цигарку из пальцев вышибло. Смотрю - глазам не верю: у меня меж колен из земли хвостовик торчит. Мина немецкая. Ударила, а не сработала почему-то. Представляешь, если бы взорвалась?
– Еще бы. Попадал под минометный обстрел.
– А во второй раз посерьезнее. В тот день, когда Тросну брали. Вышибли мы немцев из окопа, добротный такой, полного профиля, с блиндажом. Только заняли - как начала по нам их артиллерия садить! Я оставил одного наблюдателя наверху, а всем скомандовал: в укрытие! Забились в блиндаж и дверь закрыли: деревянная, но все, глядишь, какой-нибудь осколок на излете удержит. Кончился обстрел. Дай, думаю, переждем минутку, а то гляди - еще поддаст. А наблюдатель предупредит, ежели немцы покажутся. Только подумал -- под дверью как рванет! Она - с петель долой, и тут же сразу снаружи, в дверь эту, из автоматов - трр, трр! Мы - по углам! Стреляем наружу ответно. Жду: сейчас немцы еще одну гранату фуганут. И никуда нам не деться... Только вдруг замолчали проклятые автоматы! Мы для верности несколько очередей из двери дали, выскочили - только стрелять уже не по кому, пуст окоп. Где-то поблизости наши, наверное, нажали, ну и сдуло немцев.
– А что же наблюдатель вас не предупредил?
– Так убило при артобстреле. Тут немцы и ворвались.
– Да, повезло тебе...
– Я спохватываюсь: - Ну, мне пора, друг! Желаю тебе, чтобы косая больше таких шуток с тобою не шутила.
Через полчаса я был у Берестова, докладывал ему о результатах своего поиска. Передал ему карту с нанесенной обстановкой на правом фланге, показал, где и что ставят соседи для прикрытия стыка между нами.
Выслушав меня, Берестов сказал:
– А теперь есть другое дело. Папку с трофейными документами принесли. Подобрали, где у немцев какой-то штаб был - не то батальона, не то полка. Надо посмотреть, что в этой папке стоящего? Может, быть, в оперативном отношении что-либо для нас интересное? Белено трофейные бумаги в штадив отправлять, но сначала мы сами поглядим. Вот!-и он протянул мне папку - серую, с гитлеровским орлом и с каким-то номером.