Валдаевы

В последние дни по вечерам к ней часто захаживает сестра Виктория, ее племянница, — неслышно войдет при тусклом свете лампадки, сядет в ногах и молча коротает время. А как-то незаметно для себя тихо затянула:

Удомам сась, Мадемам сась, Тятянь кудов Молемам сась. [31]

Вздрогнула мать Августина.

— По-мордовски поешь, сестра?

— Вспомнилась… песня.

— Вижу, печалится душа твоя. Пройдет.

31

Спать хочу я, лечь хочу я, в дом отцовский укачу я.

Но в ненастные осенние дни печаль на душе у Кати становилась как бы гуще, и все чаще вспоминалось родное Алово…

…Вот мчится она, босоногая девчонка, по загуменьям на речку — стирать судомойные тряпки. Вместо мыла — шматки белой глины. Раз свалилась с обрыва в воду — чуть не утонула. Спасибо, проходила мимо Лена Горина. Вытащила ее, Катю, за волосы, отходила на берегу, привела домой, а когда рассказала Нениле Латкаевой, как спасла ее дочь, — та ей в ноги упала:

— Век тебя, милая, не забуду!

Сызмальства она, Катя, была охоча до всякой работы. Носила домой из колодца в овраге по два ведра воды. А лет ей было тогда всего-навсего восемь. Похвалят — пуще старается. Едва сходил снег, посылали ее с ватагой ребятишек пасти скот. Вместе с ними доила овец, ездила верхом на свиньях. От дела к делу наливалось силой девичье тело. В сенокос, когда вершили стога, захватывала на вилы по половине копны…

Как там теперь, в Алове? Хоть бы на минутку домой…

Однажды заглянул в монастырь Захар Алякин — привез для банды четыре мешка хлеба. Не сразу признал он Катю. И когда она назвала себя, изумился:

— Наума… бишь Марка Латкаева дочка? Да ну!

И Катя с грустью подумала, что мало кто в Алове помнит ее.

Захар говорил много, но больше о том, какие нынче трудные времена. Председателем сельсовета избрали Платона Нужаева. Оно и понятно, Платон всегда у голытьбы заводилой был. Кто раньше считал Нужаева человеком? Только голодранцы. А теперь он первый строитель нового мира в Алове. Ничего хорошего не жди. Платон в коммунисты записался. А всеми коммунистами в Алове заправляет учителка Елена Павловна.

— Которая Горина?

— По мужу она Таланова.

— Да ведь я знаю ее!

— А кто ее не знает? Креста на ней нет! — сердито бросил Захар, и морщины на его лбу сделались вдвое глубже. — Голытьба. — Он вздохнул. — Кого в сельсовет избрали! Исая Лемдяйкина, да Меркула Бармалова, да Моисея Турина! Нет, ничего хорошего ждать нынче нечего… В разор пускают! — заключил он и сплюнул.

О Борисе Валдаеве Захар сказал:

— Вроде слух был: без вести на войне пропал он.

Всхлипывая и содрогаясь, плакала поздняя осень, роняя повсюду дождевые капли, красиво нанизывала их на веточки, точно прозрачные бусинки. Гуляка ветер ласкал березки, гнущиеся под его могучей дланью. Желуди, булькая, падали в озеро, по берегу которого, вдоль лесной опушки, ходила монахиня в опущенной черной шлычке и шерстяной рясе.

2

Брызгала из-под колес телеги мутная и холодная дождевая вода. Шел мокрый снег. Путь был неближний, и Захар Алякин основательно продрог. Но не досадовал на плохую погоду; был рад, что доброе дело сделал. А ведь могло статься, выскреб бы зерно из закромов Платон… Хорошо сделал Глеб Мазылев — избавился от мельницы. Накануне Глеб зашел к нему, Захару, и предложил:

— Купи ветрянку.

— Времена нынче смутные. Слыхал, отобрать могут. Ты ее Елисею Барякину продай. Она ведь раньше его была… Может, купит.

И в тот же день Глеб зазвал к себе Елисея. Вошел тот к нему простым мужиком, а вышел мельником того самого ветряка, которым когда-то владел. Не смекнул Барякин, что по теперешним временам богатство лучше притаивать.

При въезде в Алово Захар нагнал человека в шинели, без шапки.

— Садись, служивый.

Солдат оглянулся. От самой вершины его лобной дуги к темени шла ровная, похожая на белый лампас, полоса седины, — видно, много прошло по служивому невзгод и бед.

— Батюшки! Гурьян Валдаев! — узнал Захар.

Поздоровались. Гурьян вспрыгнул на подводу, положив рядом вещевой мешок и какой-то длинный сверток.

— С войны идешь?

— Навоевался.

— Чем мешок-то набил? Не червонцы в нем?

— Дороже золота. Хочешь, покажу? — Гурьян развязал мешок. — Гляди.

— А, батюшки, — покачал головой Захар. — Патроны! А в чехле-то у тебя ружья. Так? Охотничать надумал? Исай Лемдяйкин тоже с собой винтовку с войны привез. Да потом продал ее Латкаевым.

— Зачем она им?

— Они ведь на отшибе живут. За пятнадцать пудов пшеницы…

— Зря! — покачал головой Гурьян. — Самому пригодилась бы.

— К чему она?

— Советскую власть защищать.

Захар ухмыльнулся и неопределенно покачал головой.

Встречать приехавшего с фронта выбежал за ворота сам Кондрат. Был он в одной красной домотканой рубашке, потертых, словно ржавых, штанах из домашнего сукна и без шапки. Поправив тылом ладони седые усы, кузнец поцеловал сына, схватил его вещи и под руку повел в избу.

3

Проснувшись рано утром, Платон, прошлепав босыми ногами по крашеному гладкому холодному полу, вышел в переднюю и сел на коник. Потирая и разминая пожухлую портянку, перед тем как намотать ее, спросил у Матрены, только что вошедшей со двора с охапкой березовых дров:

— Как там наружи? Студено?

— Аж воздух посинел.

— Да, не бедняцкая зима: суровая.

— Ты куда спозаранок? Ничего в вашем сельсовете не стрясется. Хлебом бедняков наделил, дровами тоже. Чего еще?

— Не я, а сельсовет.

— Ведь выборными ты верховодишь. Для людей стараешься, а себе ничего не взял. Сам знаешь, одна у вас на двоих с Андрюшкой шубейка на рыбьем меху. Ты уйдешь — ему дома сидеть.

— Нынче хотел на стрельбище идти.

— Денек пропусти.

— Это не порядок.

— Тогда мою шубейку надень.

— Просмеют! Мне быть смешным авторитет не позволяет. Ладно, чапанчик поверх кафтана накину.

На улице было холодно. Ветер продувал Платона насквозь, перехватывая дыхание. Нетерпелось ощутить теплоту сельсоветских комнат. Казалось, все Алово готовилось вместе с председателем к новому рабочему дню: скрипели ворота, брякали калитки щеколдами, курлыкали колодезные журавли.

Вскоре в сельсовет начали собираться люди. В основном это были богатеи, которых вызвали накануне. Они толпились в коридоре, тревожно переговаривались, но никто не отваживался войти в комнату, где сидел председатель.