Валдаевы

Роман уступил Платону свою половину дома, а сам с детьми переехал к Ульяне Барякиной. А вскоре и повенчался с ней. Однако Платон не занял Романову половину. Поговорил с Романом и решили пустить в пустую половину сельскую учительницу Елену Павловну Горину, приемную дочь Чувыриных.

11

В ненастный день, когда на улице, словно сквозь решето, моросил мелкий и нудный дождик, Елена Павловна вернулась из школы, промокшая до нитки, иззябшая. Наскоро затопила печку и согрела позавчерашние щи. Не успела взяться за ложку, за окнами послышалось знакомое тпруканье кучера Харитона.

В избу стремительно влетела Лидия Петровна Градова — волосы мокрые, на бровях дождевые капли.

— Узнала?

— Да как же не узнать!

— Какая холодина! — Градова, поеживаясь, сбросила мокрый плащ.

— А у меня щи горячие. Садитесь со мной — согреетесь.

— Вот спасибо! А я в имении была, матушку твою видела. — Градова села за стол. — А я с тобой кое о чем поговорить хотела бы… Сама видишь, народ недоволен, ждет перемен, а перемены сами не приходят, их нужно подготовить. Ты понимаешь, о чем я?

— Кажется, да.

— С каждым днем все больше людей вовлекаются в нашу работу.

— Понимаю… — растерянно проговорила Елена. — Мы в гимназии много читали… книги по рукам ходили… Чернышевский — «Что делать?»… Мы Добролюбова и Некрасова читали… Но что я могу? Я же ничегошеньки не умею… Рахметов… Для такого дела нужны железные люди…. А я… я разве смогу застрелить губернатора?..

Лидия Петровна рассмеялась.

— У нас дела посерьезней. У меня есть знакомый в вашем селе — Менелин. Слышала? Нет? Я тебя ему представлю. Он из рабочих. Очень силен в политике. Думаю, тебе с ним будет интересно поговорить. В Алове он ведет кружок самообразования. Очень надежный человек. Ты с ним можешь быть откровенной. Ну, спасибо тебе за хлеб за соль. Спешу я, но на следующей неделе обязательно заеду — и с Менелиным познакомлю, и самой мне с тобой обо многом надо поговорить.

СОЛНЦЕ ВСХОДИТ ЗА СУРОЮ

1

Смутное настало время — вступал в свои права девятьсот пятый год. По всей России горели помещичьи усадьбы, В граф Ростислав Максимович укатил в Петербург, передав дела по имению управляющему Лихтеру.

Густав Эрихович поначалу возгордился доверием, но вскоре с ужасом убедился, что, несмотря на угрозы, аловские мужики выходят из повиновения, не осталось и следа от их былой робости — в открытую рубят и вывозят графский лес.

Первого сентября за Сурою взошло яркое и веселое солнце. В Зарецком, в большой церкви, кончался молебен по случаю открытия ярмарки. Затрепетал на стожаре трехцветный флаг. Купец первой гильдии, староста села Зарецкого Изот Пахомов бросил наотмашь пригоршню медных монет: «пусть будет прибыльной торговля!» Нищие и голодранцы сворой бросились на поживу.

Чего только не навезли на ярмарку купцы и коробейники! Товары всякие: московские, иваново-вознесенские ситцы, льняные полотна из Ярославля, Вятки, из Никольской фабрики графа Кара, романовские черные и тоже каровские черные и красные овчины, разные сапожки, полусапожки, туфли из далекого Торжка, кожаные сапоги из Кинешмы, стеклянная посуда из Гусь-Хрустального, разные варенья, сушеные и вяленые фрукты из Киева, сахар из Волыни и Петербурга, балык с Дона, икра с Урала и Волги, мосальская хрустальная и фарфоровая посуда, табак в листьях и корешках из Нежина, гончарные изделия из белой, красной и черной глины, тульские самовары, ижевские ружья, пестрые ковры князя Енгалычева, деревянная утварь из деревень лесной присурской стороны — кадушки, бочки, лопаты, ведра, шайки, лохани да лоханки, крашеные ложки, разрисованные плошки, детские игрушки.

Базарная площадь в эти дни не подметалась. Конский навоз, подсолнечная и ореховая скорлупа, очес кудели — все это нарастало слоями, которые утрамбовывались изо дня в день тысячами ног; идешь — будто ступаешь по перине или тюфяку. Но не только на площади — в каждом доме в Зарецком ярмарка. Приезжие купцы парились в банях, покряхтывая под березовыми вениками, подолгу «гоняли чаи», ведя шумные деловые разговоры и щедро расплачиваясь за чистую, мягкую, вкусную сурскую воду.

Шумит село днем и ночью, пляшет и поет.

Крутятся карусели. Под пестрыми шатрами без устали мчатся маленькие лошадки да расписные санки. Ботают барабаны, заливаются гармоники.

На ярмарке много аловцев. Бродят группами и в одиночку, пялят глаза на товары.

Что это за блестящая диковинка на прилавке?

— Пахталка, — предположила Ульяна Барякина.

Бабка Тася спросила купца, убежденная, что говорит по-русски:

— Это не шолдор-болдор?

— Что ты, старая, машину только распаковал.

Отправляясь на ярмарку, Трофим Лемдяйкин захватил с собой туго набитый кожаный бумажник, — сын его, Исай, то ли своровал, то ли подобрал его в каком-то укромном месте. На базарной площади Трофим вынул из кармана бумажник, крепко прижал к груди — пусть, дескать, все видят, что и у него мошна не тоща.

Куда идти? Всюду снуют люди, мычат коровы, привязанные к телегам, блеют овцы, голосят козы, переругиваются утки, горланят петухи; высятся вороха лаптей, сплетенные на продажу; то и дело обваливаются горы арбузов, дынь, огурцов; с телег без задка, словно ноги пьяного мужика, свисают широченные мочала. А вон там, где народу побольше, торгует Мосейка Турин, нескладный и несуразный мужичонка с вечно открытым ртом. Торговал он крупной, сочной антоновкой, но дело у него шло из рук вон плохо, хотя покупателей было много: он не признавал никаких других денег, даже серебряных, каждому показывая два медных пятака:

— Давай два только такой деньга!

Так ему наказала, уходя куда-то по своим делам, его жена Мавра, — непутевый у нее был супруг: в деньгах не разбирался и считать не умел. Трофим Лемдяйкин остановился возле туринского воза с яблоками, прикидывая, как бы ему охмурить Мосейку, но неожиданно подоспела Мавра, и торговля у нее пошла как по маслу, а Трофим подался восвояси.

В лошадином ряду он протиснулся к вороному рысаку. Не конь — огонь; точеными ногами как пестами кудель толчет, ушами прядет, глазами нитки сучит. Ну и конь! Такой, коли доведется, — и на сосну взберется. Людей вокруг — яблоку негде упасть.

Трофим деловито обошел вокруг, держа на виду пузатый бумажник, поцокал языком:

— Сколько?

— Пятьсот.

Начал Трофим не на шутку торговаться. Правой рукой бьет по ладони хозяина лошади, а левой прижимает к сердцу бумажник. Довели цену до четырех с половиной сотен, а дальше — ни в какую, уперся продавец, не скащивает ни рубля.

Трофим заглянул вороному под гриву. Помолчал, подумал. В это время рысак отогнул в сторону хвост, пустил ветры и начал опрастывать утробу. Трофим зажал пальцами нос, проворчал:

— Не конь, а навозная фабрика.

Хозяин лошади подозрительно приподнял концом кнутовища козырек его картуза, заглянул в глаза. Лемдяйкин обиделся и, ни слова не сказав, ушел прочь. Краешком глаза заметил, что от толпы отделилось трое и — за ним. Куда Лемдяйкин, туда и они. Ясно, бумажник увидели. «Нет, милые, не на того нацелились… Побегайте за мной — не жалко. За одним дураком разума в мешке не натаскаешься, за тремя тем более».

Прижав бумажник еще крепче, он вошел в галантерейную лавку купца Пахомова и не без труда протолкался к прилавку. Спросил приказчика: