Валдаевы

— Скажи, любезный, сколько стоит ваша гамазея со всем товаром?

— Не знаю. — Приказчик, расторопный малый, впился в необычного покупателя карими, навыкате глазами. — Сейчас хозяин придет.

Народу в лавке много, и все ждали с любопытством большой сделки. Наконец пришел Пахомов. Он оценил заведение со всеми товарами в пять тысяч пятьсот рублей. Долго спорили, руками били и в конце концов сошлись на пяти тысячах. Вдруг Трофим спросил:

— А кости комара у тебя здесь есть?

— Впервые слышу. Какие такие кости?

— Вот, значит, как, голова точеная… Тогда твою лавку не куплю.

— Тьфу! Черти бы тебя побрали, зубоскала. Попадись мне другой раз…

— Деньги — вот они, да куплю на них, что хоть дорого, но мило.

Толпа почтительно расступилась, давая Трофиму дорогу.

На улице он заметил, что жуликов, которые шли за ним, стало вдвое больше. Всю шайку водил за собой до самого вечера. Уже на закате неожиданно повернулся к ним и проговорил:

— Вы целый день служили мне исправно, нате вам расчет. — И бросил свой бумажник через головы преследователей. Те повернулись и кинулись к добыче. Пока поднимали, пока вытаскивали из бумажника разный хлам, Трофима и след простыл.

Вечером подгорная дорога из Зарецкого в Алово была вся забита подводами. Ехали медленно, дуга к дуге. Стебель полыни на обочине так нахлебался дегтя, что весь почернел. Только начнет подниматься, натужно раскачиваясь, снова упадет, ударившись об ось.

Из тележной лавины вырвался на своем скакуне Наум Латкаев и загремел по жестким комьям пашни.

Алово наполнилось недружной игрой на детских игрушечных инструментах, привезенных родителями с ярмарки. Дудели рожки, свистели «флейтишки», «уди, уди!», пищали, надуваясь, резиновые чертики, перекликались глиняные петушки…

Несмело спустились сумерки. Сельский староста Родион Штагаев купил для дома сходок лампу-«молнию» и засветил ее. Все село собралось полюбоваться на такую невидаль.

Где-то у околицы распевали под гармошку:

Куропаткину приснилось: он Японию берет…

В ту ночь сгорела графская паровая мельница с пекарней. На пожар сбежалось много аловцев, но никто не тушил его.

2

Прошла неделя. В воскресенье, в так называемую «большую ярмарку», все «монополки» были битком набиты людьми; по сторонам парадной двери трактира «Родничок» стояли Аристарх Якшамкин и Павел Валдаев.

К парадной сунулся парень, похожий на мокрую галку, и хотел проскочить, но Аристарх ловко загородил ему дорогу.

— Стоп! Незваным хода нет.

— Па-азвольте!

— Нельзя. Здесь пензенский купец Каретин пирует.

— Га-а-а, — совсем по-галчиному вскрикнул парень. — Купцу, выходит, можно, а у кого карманы тощи, — тем нельзя?

— Здравствуйте! — сказал пропускающим нарядный Парамон. — Я на блины с ухой.

— Здорово. Проходи.

— Га-а-а! Кто на блины с ухой, тому запрета нету?

— Зван.

— Я на блины с ухой, — проговорил татарин, проходя в трактир. За ним прошел чуваш.

— И я хочу блинов с ухой. — Надоедник решительно направился к дверям трактира. Аристарх, взяв упрямца за пиджачный воротник, отставил его в сторону на расстояние своей вытянутой руки-оглобли. — Ступай, любезный, в другое место.

В трактире было тесно. За маленьким столиком у стойки, лицом к собравшимся, сидели Лидия Петровна Градова в черном платье и Гурьян в голубой рубашке, чуть в сторонке от них — хозяин трактира Степаныч: на его землистом лице заиграл румянец.

Все трое волновались. Настала пора действовать открыто и дерзко. Крестьянская и рабочая Россия бурлит. Из Симбирска сообщали, что во многих губерниях возникают крестьянские социал-демократические кружки. Прислали программу для крестьянских кружков. И действовать надо решительно!

— Товарищи! — поднялась Градова. — Со всего уезда собрались здесь кружковцы и революционные крестьяне из разных сел. — Щеки ее, которые горели, когда она встала, стали бледными. — Единой семьей собрались сюда русские и татары, чуваши и мордва. Каждого можно отличить по говору и по одежде. Но нужда, друзья мои, говорит на всех языках одинаково. Однако сыны ее и дочери стремятся к одному: соединить усилия всех трудящихся на бой за наше совместное правое дело.

До сих пор мы не давали воли своему гневу, копившемуся веками. И вот пришло время сполна рассчитаться со своими угнетателями, получить то, что принадлежит нам по праву! Все мы знаем: повсюду восстают рабочие и крестьяне против самодержавия. Третий съезд социал-демократической рабочей партии России призвал пролетариат организоваться для борьбы с деспотизмом путем вооруженного восстания.

— Каямс инязоронть! [22] — крикнул Аристарх Якшамкин.

— Товарищи! — голос у Градовой стал глуше, но тверже. — Знайте, вы не одиноки в борьбе за свое счастье и счастье своих детей. С вами рабочий класс! С вами стальное ядро рабочего класса — российская социал-демократическая партия! Самодержавный строй угнетателей трещит по всем швам. Нам надо поддержать революционный натиск. Идите в села, смело поддерживайте революционные настроения крестьянства и сельского пролетариата. Отказывайтесь платить подати и налоги! Не давайте царю в солдаты детей своих, — царь заставит их убивать своих братьев. Не слушайтесь урядников! Делите помещичьи, монастырские, церковные земли!..

22

Каямс инязоронть! — Долой царя!

— Давно пора!

— Правильно!

— Долой царя!

— Хоть завтра!

— …И посеять яровые…

— Правильно, товарищи! — пробивался сквозь гул голосов хрипловатый бас Гурьяна. — Гоните от себя прочь всех, кто говорит, будто земля не ваша, что вы получите ее от царя или кадетов…

— Никто не даст, если сами не заберем!..

3

Сходка проходила под сенью огромной ели, которая широко расставила свои ветви-лапы, словно старалась укрыть собравшихся от посторонних глаз. Гурьян Валдаев пятерней закинул назад густые волосы и пытливо оглядел окружающих:

— Нас, товарищи, восемнадцать, а селений — три. Пятнадцать из нас пойдут туда — будут готовить восстание: выступать будем организованно. О времени я скажу, когда оно приспеет. Но выступать будем ночью. Вирясову Агею, сыну Матвееву, другое задание… Отец твой церковный сторож. В назначенную ночь во что бы то ни стало постарайся выманить у него ключи от колокольни…

— Ключи-то выманю, да звонить не умею.

— Я помогу, — вызвался Афоня Нельгин. — Я звонил на пасху.

— Ударьте в большой колокол, но не набатом, а редко так… По этому знаку пусть люди выступают. А теперь говорите, кто в какое село пойдет… Место сбора тоже потом назначим.

Разошлись в разные стороны, как будто за грибами.

Но все случилось не так, как предполагал и хотел Гурьян. И потом, когда все это случилось, понял, что права была Градова: каждая деревня — бочка с порохом… Нежданно выметнулась случайная искра…

В ночь на воздвиженье постучались в окно Вирясовых. Стук был условным, Агей Вирясов смекнул — Афоня Нельгин пришел. Выскочил к нему на крыльцо.

— Ключи давай! — крикнул Афоня. — Началось!

— Чего?

— Глянь вон туда! Видишь? Огни на дороге. Семеновские мужики поехали графское добро делить. А мы разве хуже?