Валдаевы

— Прощай, добрый молодец! Понравился ты мне, но не судьба нам быть вместе. Не сдержал ты своего слова — выпустил меня из рук. Снова злой волшебник захватил меня, погнал по небу невесть куда, может, и на погибель…

И умчалось облачко в неведомые края. Долго горевал молодец, блуждая по лесу, корил себя за то, что выпустил из рук своих свое счастье, как птицу, которую у него на глазах растерзал не знающий пощады беркут.

Вздрогнул Семен, когда послышались сбоку легкие шаги. Оторопь его взяла: идет к нему девушка в русской одежде, точь-в-точь царская дочка из сказки. Поздоровалась и сказала:

— Мне бы Таню надо увидеть.

— Она к вечеру будет. А вы… Кто вы?

— Я?.. Меня Женей зовут. Евгения Люстрицкая.

— Слышал я про вас…

— А я про вас — нет.

Екнуло сердце у Семена, когда почувствовал он на себе ее любопытный, с лукавинкой взгляд, — так смотрят девчата только на тех парней, которые могут понравиться.

8

Ночь поседела. Как из пушек стреляли, — пели утренние петухи. Андрюшка Нужаев проснулся и вспомнил: сегодня ему впервые в школу идти!

К этому долгожданному дню мать сшила ему зеленую рубашку. А утром дала пару яиц, чтобы отдал жене учителя.

Там, где кончается Новая линия и начинается Полевой конец, у поворота на Старосельскую улицу, новая церковноприходская школа, которую построили в прошлом году, — два просторных класса, светлый коридор и квартиры для учителей. А вокруг школы палисад; во дворе сарай с погребом, сеновал и баня. Андрюшка тут уже был — прошлой осенью носил Антошке лепешки. Входная дверь тяжелая — еле открыл. Вошел в коридор, аккуратно повесил на пустую вешалку лоснящуюся фуражку. И увидел учителя Анику Северьяновича.

— Ты почему так рано? Как зовут?

— Андрей Платонович Нужаев.

— А-а-а, — протянул учитель.

— Кому яички отдать?

— Мне, — выходя в коридор, сказала жена учителя Серафима Карповна.

Один за другим прибегали ребята. В коридоре стало шумно и весело.

— Не шалишь? — спросила у Андрюшки учительница Елена Павловна.

— Нет.

— Садись тогда за заднюю парту.

Начался урок. Недалеко от Андрюшки сидела Галька Зорина. Она слушала учительницу и незаметно уплетала морковку. Вдруг девочка швырнула сердцевину моркови через головы одноклассников. Та шлепнулась о доску и покатилась под первую парту. Елена Павловна, будто ничего не заметив, продолжала урок. Но краешком глаза увидела, как улыбнулся Андрюшка, и, когда раздался звонок на перемену, сказала ему:

— Пойдешь со мной к Анике Северьяновичу.

Аника Северьянович строго посмотрел на него, когда Елена Павловна сказала, будто он бросил на уроке морковку.

— Андрей Платонович? Не стыдно ли?

— Не я озоровал, — покачал головой мальчик.

— Кто же?

— Не скажу.

— Но почему?

Сосредоточенно покусывая нижнюю губу, Андрюшка ответил:

— Девчонка она… я с ней сам поговорю.

Аника Северьянович улыбнулся:

— Вон оно что! Ладно, иди на перемену.

9

Ночью выпал первый снег, и два овальных отверстия в одной из досок обветшалого забора между дворами Нужаевых и Валдаевых казались бельмами. И глядя на них, Таня Нужаева подумала, что скоро и она выплачет свои глаза до снежной белизны. Порой и не хочется плакать, а слёзы все равно не удержать — капают по исхудавшим, покрывшимся коричневатыми пятнами щекам. Другие женщины беременность не скрывают, не наматывают, — прежде чем выйти на люди, — вокруг живота ни полотенца, ни портянки…

Хотелось быть такой же веселой и беззаботной, как Женя Люстрицкая, поповская дочь; она приехала к отцу из города, где училась, и теперь часто появляется на улице, — в русских платьях, статная, милая; парни глаз с нее не спускают, когда идет по селу.

А брат Тани, Сеня, — ему восемнадцатый год пошел, — кажется, по уши влюбился в попову дочку. Стоит ей появиться, он краснеет и бледнеет, становится сам не свой. И Таня подумала, что брат с поповной были бы парой; Сенька — парень что надо! Наверное, он тоже нравится Жене — та на него частенько поглядывает. Но не для Сеньки поповна — это всем ясно…

Жить в нужде — словно по трясине идти: наступай только с кочки на кочку. В сторону ступишь — утонешь. Так и Платону… От горя к горю, как по кочкам. Только вышел из горя — отдал долг Рыжему Бако, новое горе: скоро Таня внука или внучку принесет из бани. Хоть бы многодетный вдовец какой-нибудь ее замуж взял!..

У Агапа Остаткина жена умерла. И надо же, ни с того ни с сего. Сам Агап где-то в отходе был, жена обедать ребятишкам накрыла, — пятеро перед ней сидело, — сама присела, да вдруг за сердце схватилась, завела глаза — и грох со скамьи на пол. Так, видно, бог решил. Справедливо ли? Ведь пятерых оставила… Кто на белом свете другим нужен — того вдруг могила прибирает, а кто понапрасну небо коптит — про того смерть забывает. К примеру, бабка Арина Чувырина… Летом из ума выжила, потом слегла, но душа ее с телом не хотела расставаться. Пришлось Петру вынуть пять потолочин, чтоб душе его матери было где вылетать. И правда, говорят, помогло это отверстие. Старуха «дала себя обуть» — умерла…

Вскоре из конца в конец полетела по селу весть: у Нужаевых «развалился горшок», — Таня родила мальчика.

Судачили всякую всячину, словно всем Таня принесла безутешное горе. Обрадовался только один — Агап Остаткин. Подумал, что девке некуда деться от срама — пойдет за него замуж. Кого бы только в свахи нанять? Ближе всех живут Лемдяйкины. Послать жену Трофима, Федору? Недаром зовут ее Бедорой, — мастерица говорить никчемные и лишние слова. Нет, испортит все дело. Жена Исая очень молода, но… ведь она же дочь Ивана Шитова и младшая сестра Матрены, матери Тани Нужаевой! Ее, Лемдяйкину Анку, надо послать!..

Агап велел сходить за Анкой одному из своих сыновей. Вскоре пришла соседка. Как только поздоровались, Агап сказал:

— Невесту сватать хочу тебя послать, Ивановна, не близко — в самый Полевой конец. Конечно, не за так, — потом возьми что хочешь.

— Ничего мне твоего не надо. Заодно и старшую сестру наведаю. Давно уже кумекаю…

— Должно быть, мысли у нас одинаковые… Слыхал я вчера… Идите-ка, сынки, на улицу.

И когда дети ушли, соседка сказала:

— Что поделаешь теперь с такой бесстыдницей…

— Вина моя.

— Чего-о?

— Ребенок-то у нее — мой!

Анка вытаращила на него глаза.

— Ты, Агап Тарасыч, из ума вышел или смеешься?

— Не смеюсь и оченно в своем уме.

— Да лет-то тебе сколько?

— Тридцать два.

— А той — девятнадцать.

— Где и как мы с ней грешили, видел только бог, а он молчать умеет. Иди к Нужаевым, расскажи сначала сестре, потом — Платону, только бабке Марфе — ни гугу. Ежели та услышит — беда. Настрой уж язык свой, Анка. Дело это большое, тайное. Сам пошел бы, да неудобно. Добро твое запомню. Скажи от меня Платону и Матрене, когда крестить будут, пусть меня отцом запишут. Слыхала?