Валдаевы
Шрифт:
Солнце село за тучу, и сумерки наступили раньше времени.
Палага пришла домой и зажгла огонь. Топор, когда клала его под лавку, блеснул — на миг, как молния. И в голове промелькнула черная мысль, которой она испугалась, да так, что по спине пробежали мурашки.
— Свят, свят, свят…
Вытерла холодный пот со лба. Но пугающей мысли не стерла — снова появилась та и снова бросила в дрожь.
Так и не покормив детей, положила их спать на коник. Ласково и заботливо закутала выцветшим розовым одеялом, думая все ту же черную думу: только смерть освободит ее и детей от нужды, и не лучше ли махом разрубить узел — взять да уйти с этого
Словно протяжный вздох послышался с надворья — начался ливень. Палага тоже тяжело вздохнула. Почувствовала на щеках слезы. Что делать? Что?! А может, надо было уступить, когда предлагал Арефий?..
Три дня назад возле ее ворот остановился рессорный тарантас, из него вылез Арефий Локотков, про которого муж говорил: «барский холуй». Арефий вошел в дом и сказал, что завернул в гости. А она не могла взять в толк: зачем он заявился, что ему нужно. Справился, получает ли она письма от мужа; потом, словно подбирая слова, зашевелил губами; поводил тыльной стороной большого пальца под носом и, чтобы замять неловкость, кашлянул, потом еще раз, махнул рукой и спросил, не желает ли она получить двадцать пять рублей. Удивилась Палага: деньги большие, но кто и за что их даст? Арефий кашлянул, крякнул и пошел напролом: мол, деньги даст новый барин, Митрофан Адамыч, да не за так, а надо… надо того-самого… переспит с ней ночь — и получит она двадцать пять рубликов. И делов-то всего за такие деньги — одна ночка! И за ту ночку — две коровы! За одну-единственную!..
Слыхала Палага и раньше, что новый барин пошаливает с аловскими молодайками, но чтобы… Вскипела, давай отчитывать сводника. А он ухмыляется: за что, мол, ругаешь меня? Много таких сударок не хуже ждут не дождутся такой чести, да только мимо них она проходит. С ума она сошла, что ли, от пяти золотых отказывается. С голоду ведь подохнет!
Пуще прежнего объял ее гнев. Крикнула Арефию: пусть его барин дуплистой редькой завоняет, развалится, как старый гриб, она не игрушка для него. И добавила:
— С глаз моих сгинь, а то ухватом садану по загривку!
Бросила вслед ему подшитый валенок — угодила под правое колено. Арефий чуть-чуть не упал.
И вот теперь она подумала: а может, надо было согласиться? Но тут же отринула эту мысль. Нет! Нет! Нет! Лучше головой в омут…
И будто спорили в ее душе два голоса: добрый, поучающий, и злой, который ворчал вместе с раскатами грома за окнами:
— Три с половиной года без мужа прожила… Сколько за это время неженского горя претерпела, сколько печали, унижений, маеты да мучений разных! Несть им числа. Аристарх не вернется. Недаром до сих пор нет от него вестей. Тебе надо топором самой себе голову расколоть, иначе не вырвешься из горькой нужды.
Другой отвечал:
— Как Лильку оставить, ведь ей четвертый годик пошел!
— Неужели барам себя продашь? Помри лучше. Дети, дети… А чем их кормить? Пропустишь эту ночь — майся без хлеба и жди еще одну…
— Так ведь приготовила к завтрашнему базару кое-что для продажи.
— Кому твои манатки нужны!
— А вдруг… вдруг что-нибудь из них кому-нибудь приглянется. Попытка, говорят, не пытка… Умереть успеешь. В Алове много добрых людей: поможет кто-нибудь.
— Не ты ли вчера ходила к своей подружке Неньке Латкаевой — ведь отказала же она тебе. Так не обманывайся, несчастная. Бери топор…
Всю ночь Палага спорила сама с собой. И в конце концов не вытерпела душевных мук — взяла в руки топор.
— Пелагея, ты хотела на базар со мной ехать. Не раздумала?
Голос Платона вернул ее на землю. Она вздрогнула. Грохнулся на чистый пол топор.
— Двери
у тебя не заперты. Куда уж выходила?— Зарубить хотела себя.
— Господи, да ты что?! Как дошла?.. Хлеба нет? Понимаю. Нынче Матрена принесет вам каравай, а назавтра мы с тобой муки взаймы найдем. Брось чудить! Я ведь перед Аристархом за тебя в ответе.
— Думаешь, вернется?
— Куда же денется. — Платон взвалил на плечи тяжелый узел. — И топор дай-ка мне от греха… Вот так. Собирайся, поехали.
В Зарецком, на базарной площади, недалеко от того места, где распрягают лошадей, на лужайке, затоптанной, словно ток, Палага разложила на разостланное торпище все свои вещи. Покупателей не было; хотя две бабенки и повертелись возле нее, разглядывая свадебный сарафан, но ни одна даже не приценилась. Подошел, ощупывая жабьими глазами барахло, Захар Алякин и, переведя взгляд на продавщицу, поинтересовался:
— Наряды-то свои зачем продаешь?
— Есть нечего.
— Так бы ко мне пришла. Одолжил бы до нови ржи или муки.
Палага ушам своим не поверила.
— Так я сегодня же приду. Не откажи, пожалуйста.
— Ну что ж… Договорились. Приходи.
— Спасибо, — просияла Палага и подумала, что прав был Платон: свет не без добрых людей. Ненька не по-человечески поступила, зато Захар выручит…
Павел Валдаев, управившись со своими базарными делами, вышел из трактира в веселом расположении духа. Из кармана зипуна высовывалась белая головка полуштофа, в котором с каждым шагом булькала водка. Подойдя к Палаге, спросил:
— Ну как торгуем?
— Да никак, — ответила та. — Ничегошеньки никто не берет.
Павел еще утром, когда стоял в своем проулке возле запряженного в телегу буланого мерина, видел, как Платон Нужаев с Палагой проехали на базар. Как ей понравиться?.. Что-нибудь купить и подарить? Не ровен час откажет — стыда не оберешься.
— У меня в кармане водки штоф. Если поднесу тебе, не рассердишься? — спросил мужик полушепотом, пугаясь своей смелости. Палага приняла бутылку, не капризничая, и, кладя ее в кожаный мужнин сапог, сказала:
— Спасибо.
И снова подумала, что добрые люди на свете покуда не перевелись. А этой водкой можно угостить Захара Алякина — за уважение…
Кто так бессовестно солгал, будто от Алова за Зарецкого семь верст? Язык бы у того отсох!.. Палаге обратная дорога казалась длиннее длинной, а гнедая дяди Платона ленивой-преленивой. Подхлестнет ее хозяин кончиком вожжей — телега дернется, гнедая затрусит немного, но затем снова поплетется кое-как. До слез досадно было терять время. Кто-нибудь пойдет к Алякиным хлеба взаймы просить, опередит Палагу-бедолагу; и скажет ей потом Захар: «Ждал я тебя, да только вовремя ты не пришла. Пришлось другого выручить. Теперь уж лишнего-то хлеба у меня нет…»
Она сидела на телеге по-бабьи — спиной вперед, а ноги — к задку телеги. Как только рванет кобыла, Палага подается назад, и кажется ей, едут они не в Алово, а обратно, в Зарецкое, где она так ничегошеньки и не продала.
Лошадь остановилась у ворот Нужаевых. Палага схватила узел со своим добром и, не сказав спасибо, бросилась со всех ног домой, а уж там вынула из мужниного сапога подаренную Павлом бутылку и — к Алякиным.
Захар жил посреди Старого села, в порядке, что на солнечной стороне. Когда-то дом его был обит тесом, но обивка сгнила, пришлось ее снять, и теперь в глаза бросалась передняя стена, красная, как лицо хозяина. Двор вымощен досками. На одной из половиц рыжеет место, откуда, видно, недавно убрали лошадиный помет; над пятном плясал столб мошек.