Варрава

Состязания гладиаторов начались притворною борьбой тупым оружием; однако такая игра публике очень скоро надоела, и она потребовала серьезной, не шуточной борьбы. Долго длилась кровавая убийственная потеха; давно уже белый песок, толстым слоем покрывавший арену, превратился в красно-бурую липкую грязь, дымившуюся от новых и новых потоков теплой только что пролитой крови; с арены то и дело удаляли, подхватив крюками, трупы убитых, ряды борцов все более и более редели. А между тем, толпа все еще не досыта нагляделась на это бесчеловечное избиение, на эти лица, искаженные судорогами предсмертных страданий, на эти зияющие раны и, точно все более и более пьянея при виде этой теплой крови, упорно требовала продолжения жестокой игры. До сих пор Онезим и Гланидон, стараясь всячески держаться как можно дальше друг от друга, очень удачно избегали вступать в борьбу друг с другом. По окончании одной из крупных схваток, в которой борцами были с одной стороны двенадцать гладиаторов-самнитов, в том числе и Гланидон, в своих шлемах, латах, со щитом и мечом, а с другой — такое же число retiarii, среди которых был и Онезим, восемь гладиаторов, между которыми были и британец и фригиец, с успехом поборов соперников, отошли к барьеру в полной уверенности, что их провозгласят победителями и, наградив обычными знаками отличия и подарками, торжественно выведут из амфитеатра через ворота победителей.

Но не того, как видно, желали зрители, громко потребовавшие продолжения состязания между оставшимися в живых четырьмя самнитами и четырьмя retiari'ями. Насквозь проникнутый презрением и брезгливым отвращением к этой толпе сытых, довольных и бездушных людей, громко галдевших и нагло потешавших себя страданиями и смертью себе подобных, Гланидон при этом требовании повернулся круто спиною к публике и отказался наотрез от дальнейшего боя. В рядах зрителей раздались неистовые крики негодования и угрозы. «Убить его! — кричала толпа, — забить до смерти плетьми и бичами! Сжечь труса на костре, если уж он так боится железного меча!»

Но Гланидон, точно окаменелый, стоял неподвижно на своем месте в каком-то столбняке: мысли его витали где-то далеко от этой кровавой арены, от этого ненавистного ему амфитеатра, и, чередуясь, проносились перед его умственным взором знакомые дорогие ему лица и картины милые его сердцу; и виделись ему зеленые холмы, поля и быстрые ручьи и реки родного края, родная семья — сестры, братья, мирный домашний очаг и нежный взгляд его синеокой красавицы-невесты. Но вот с плетьми, бичами и кнутами подбежали к нему палачи, посыпались удары, и Гланидон встрепенулся от страшной острой боли. Не взвидев света, он с диким криком раненого зверя накинулся на мучителей; повалил сначала одного, потом другого, ринулся дальше и бежал, пока не остановился перед возвышением, на котором восседал император, тут, с угрозою подняв к цезарю свои мощные кулаки, он разразился громкими проклятиями против него.

— Будь ты проклят, изверг, убийца родной матери, ужас и позор рода человеческого! — кричал он в исступлении. — Но будь уверен, что от справедливой кары тебе не уйти: она близка, она ждет тебя и скоро настигнет, и смерть твоя, мучитель, будет и позорнее, и ужаснее моей.

Охваченный суеверным страхом, Нерон весь задрожал и, боязливо поводя испуганно вытаращенными глазами, сжался и весь как-то ушел в свое кресло, а тем временем любимый отрок его торопливо начал спрыскивать ему лицо и голову душистою водою.

Обнажив мечи, преторианцы кинулись было к злодею, так дерзновенно осмелившемуся произнести неслыханную хулу против их земного божества. Но Гланидон уже успел броситься между гладиаторов, где с дикими криками, скорее походившими на рычания разъяренного зверя, чем на человеческие звуки, начал, не разбирая, рубить мечом и направо и налево, пока не свалился опутанный сетью одного из retiari’ев, который, даже не дождавшись обычного сигнала со стороны зрителей, всадил ему в грудь свой острый трезубец. После этого свалка продолжалась уже недолго: самниты не замедлили одержать верх над бросателями сетей, которые все до последнего были тяжело ранены и не в силах продолжать состязания сложили свое оружие. Не сделал этого только один Онезим. Преклонив колени, они подняли указательный палец кверху, прося зрителей о пощаде, и публика, довольная их ловкостью и проворством в борьбе, уже было замахала платками, делая обычный знак большим пальцем, чтобы жизнь retiari’ев была пощажена; такой же знак сделали и Октавия, и Актея, которые обе не могли не узнать в одном из гладиаторов retiari'ев Онезима. Но, к несчастью для бедного Онезима, узнал его также точно и Нерон. Взволнованный и расстроенный проклятиями Гланидона, он был зол до нельзя и, молча приложив к своей груди большой палец, подал этим обычный сигнал к избиению до смерти всех без исключения борцов. Бой возобновился, посыпались новые удары; началась новая свалка, новое преследование. Носясь стрелою по арене с своею сетью и трезубцем, Онезим проявлял чудеса ловкости и проворства, искусно опутывая своею сетью одного гладиатора за другим. Но вдруг он остановился и встал как вкопанный, склонив голову на грудь: он увидал неубранное еще тело Гланидона; при виде друга — избитого, окровавленного и бездыханного — сердце его сжалось, слезы ручьем брызнули из глаз, и, с омерзением швырнув далеко от себя и сеть, и трезубец, и кинжал, он отошел к барьеру, и, прислонившись к нему спиною, скрестил руки на груди. Толпа загалдела; восторженные крики одобрения уступили место громким выражениям негодования, и в эту самую минуту один из гладиаторов в тяжелом вооружении и с мечом в руке накинулся на несчастного фригийца. Угрюмый и неподвижный Онезим не стал и обороняться и, пронзенный мечом противника, свалился замертво среди кровавой арены.

Глава V

За несколько времени до описанной нами в предыдущей главе сцены, в скромном доме центуриона Пуденса произошло одно очень радостное событие. Получив значительное повышение по службе, Пуденс наконец решился просить руки Клавдии, дочери пленного короля Британии Карадока. Карадок дал свое согласие, и свадьбу справили с соблюдением всех обычных римских брачных обрядов. В день брака Клавдию облачили в длинную белую тунику, отороченную красною каймою, и опоясали широким расшитым шелками поясом; на ноги ей надели сандалии ярко-желтого цвета и такого же цвета была фата, покрывавшая ее голову, стан и плечи; длинные и шелковистые волосы ее были надлежащим образом разделены на несколько прядей острием копья. В вестибюле отцовского дома, в ожидании появления невесты из своей уборной, весело болтали между собою и шутили трое юношей, выбранных в провожатые Клавдии при переходе ее из дома отца в дом мужа; один из этих юношей был сын Веспасиана Тит, другой — его ближний родственник Флавий Климент, третий — сын Помпонии Авль Плавтий. Впереди же невесты, открывая собою свадебную процессию, должен был идти отрок, которым в данном случае избран был сын Сенеки, Марк. Согласно римскому свадебному обычаю, невеста, отправляясь в дом мужа, должна была иметь в руках веретено, прялку и кудель, как эмблемы женского трудолюбия и домовитости. У дверей дома Карадока выхода невесты ожидала целая толпа друзей, из которых пятеро присоединились к процессии с зажженными восковыми свечами в руках, а все остальные с смолистыми сосновыми факелами. С веселым пением и музыкою двинулась процессия к дому Пуденса, подойдя к дверям которого, новобрачная должна была по обычаю смазать дверной косяк волчьим жиром и обмотать шерстью, после чего дружки со стороны жениха подняли ее на руки и перенесли через порог, чтобы не могла она ни оступиться, ни споткнуться, так как и то и другое было бы сочтено одинаково дурным предзнаменованием. В атриуме своего дома Пуденс приветствовал молодую жену огнем и водою — эмблемами очищения, и Клавдия, прикоснувшись рукою сначала к воде, а затем и к огню, произнесла обычный брачный обет: «Где ты Гай, там и я Гайя», после чего она села на покрытое овчиною кресло, и Пуденс поднес и вручил ей ключи своего дома. После всех этих обрядностей, гостей пригласили разделить с молодыми новобрачными их ужин, на который, по желанию обоих супругов, были приглашены и рабы и все домочадцы Пуденса.

Но для Нирея и его дочери Юнии молодые супруги готовили такую радость, о какой никогда даже не мечтали ни отец, ни дочь. Недели две после свадьбы Пуденс с улыбкою сказал в одно прекрасное утро Нирею, чтобы он последовал за ним вместе со своею дочерью к городскому претору. Такое приказание могло означать лишь желание отпустить старика на волю; это сразу понял Нирей, и из глаз его брызнули слезы глубокой благодарности. Формальность, соблюдавшаяся при отпущении рабов, была в Риме очень несложного характера и исполнялась чрезвычайно быстро и бойко, — так было и в данном случае. Выслушав заявление Пуденса о его желании отпустить на волю Нирея и дочь этого последнего Юнию в награду за их усердную и многолетнюю службу и неизменную преданность ему, претор приказал своему ликтору совершить обычное при этом прикосновение прутом к голове отпускавшихся на волю рабов и затем объявил их людьми свободными, насколько то согласно было с правом римского гражданства. По возвращении новых вольноотпущенников домой, все остальные рабы Пуденса встретили своих бывших товарищей по рабству громкими выражениями непритворной радости — рукоплесканиями, поздравлениями и добрыми пожеланиями — причем на них со всех сторон сыпали разного рода сластями, а в заключение день этот был отпразднован скромным пиром в честь новых граждан.

Нирей хотел было остаться по-прежнему в самом доме Пуденса и служить ему в качестве вольноотпущенника; однако Пуденс нашел за лучшее дать ему теперь совершенно отдельное помещение и для этого поселил его в отдельном домике поблизости от себя. Однажды под вечер, пока Нирей сидел у себя в новом доме один со своею дочерью, в дверь их кто-то слегка постучался. Юния встала и, отворив дверь, очутилась лицом к лицу с хорошенькою девочкою лет пятнадцати — рабою в доме Педания Секунда. Юния знала эту молодую девушку, к которой к тому же питала большую жалость, так как знала, что бедняжка с детства одержима падучею болезнью — недугом, внушавшим в ту эпоху суеверный страх, и против которого существовало, по тогдашним понятиям, лишь одно верное целебное средство, заключавшееся в том, что больной должен был выпить некоторое количество теплой человеческой крови из свежей раны. Люди, одержимые этим недугом, всеми обегались, как приносившие будто бы с собою горе и разного рода несчастия; присутствие их в доме считалось сущим бедствием, как самое дурное предзнаменование, и случалось нередко, что несчастных больных этим недугом, во избежание горя и различных бед, вычеркивали тем или иным способом из числа живых. Миловидное личико, а также и необыкновенная кротость нрава до сих пор уберегли бедную Сиру от такой жестокой участи; тем не менее с тех пор, как она узнала о вышеупомянутом целебном средстве против своего ужасного недуга, ею овладело страстное желание как можно скорее встретить случай воспользоваться им. Этим объяснялись и частые ее посещения цирка, где бедняжка подолгу иногда простаивала около двери, через которую конфектор [8] уносил раненых и убитых с арены амфитеатра в сполиарум [9] ; такими частыми появлениями около одних и тех же ворот Сира скоро обратила на себя внимание молодого Флегона, исполнявшего ужасную должность confector’a, и пленила его своею необычайною миловидностью.

8

Конфектором назывался уносивший трупы и добивавший раненых.

9

Сполиарум — место, куда сваливались трупы убитых, которые тут же и зарывались.

Скоро молодые люди горячо полюбили друг друга. Но, когда Флегон узнал, что любимая им девушка подвержена припадкам эпилепсии, он объявил ей очень решительно, что о браке между ними и речи быть не может прежде, чем она не будет избавлена от рокового недуга, и сам уговорил ее придти в этот вечер по окончании игр в цирке к нему в spoliarium, чтобы испробовать единственное средство, обещавшее ей исцеление.

Но Сира побоялась идти ночью одна по глухим улицам отдаленного квартала и пришла попросить Юиию пойти вместе с нею. Зная о любви Сиры к Флегону, но ничего не подозревая о настоящем намерении, побуждавшем молодую девушку идти в этот вечер в spoliarium, Юния согласилась исполнить ее просьбу и пойти вместе с нею. Когда молодые девушки приблизились к воротам spoliarium’a, Сира подала условный знак, и Флегон отворил дверь и впустил ее. Юния же до ее возвращения осталась у входа.

Через несколько минут Сира вернулась к ней очень взволнованная и сказала:

— Наконец-то удалось мне это сделать!..

— Что такое? — спросила Юния.

— Я проглотила несколько капель крови из свежей раны, и теперь исцелена.

— О, какой ужас! — воскликнула с невольным содроганием Юния, только теперь понявшая настоящую цель прихода Сиры в spoliarium.

— Да, правда, средство это ужасное, — согласилась Сира, — но оно было единственное, к которому оставалось мне прибегнуть. Все остальные были мной испытаны; я ела и чеснок, и галбан, и чемерицу, и даже ласточек; но — увы! — ничего не помогло. Но теперь, после этого верного средства, я навсегда избавлена от ужасного недуга. Но знаешь, Юния пока он лежал там…

— Кто — он?

— Да вот молодой гладиатор с сетью, что в цирке проявил сегодня столько ловкости и проворства, а в конце концов был крюком удален с арены как мертвый, — знаешь, жизнь еще не совсем покинула его. Приложив руку к его сердцу, я почувствовала чуть-чуть слышное биение и…

— Но кто же он такой?

— Как кто? Ты не можешь не знать его: ведь одно время он был рабом в вашей фамилии — помнишь молодого фригийца?

— Онезима! — воскликнула Юния.

— Да, так, кажется, звали его. А разве ты не знала, что сегодня этот фригиец в первый раз участвовал в гладиаторских играх в качестве бросателя сети?