Варрава

Но только что Октавия покинула Рим, как Нерон, в виду крайне явных признаков общественного негодования, вызванного, очевидно, жалостью к дочери Клавдия, уже струсил, сам испугавшись последствий своего поступка. Народ роптал, очень ясно высказывая свое неудовольствие по поводу такого удаления; шумные рукоплескания и восторженные крики, какими всегда до сих пор приветствовалось появление цезаря в цирке или на улице, теперь сменялись гробовым молчанием и суровыми взглядами. Трусливый по природе Нерон уже рисовал себе в своем пылком воображении все ужасы народного восстания и, зная, как сильна в своих необузданных порывах буйная чернь, поспешил издать эдикт, в силу которого Октавия должна была немедленно вернуться в Рим и опять вступить в свои права.

Когда приказ этот был обнародован, жители Рима обезумели от радости и густыми толпами устремились прежде всего к Капитолию, чтобы возблагодарить богов. Все очень любили кроткую и безобидную Октавию, и радостное известие о ее возвращении, точно хмель, ударило всем в голову; толпа опьянела от радости и народная демонстрация под конец приняла характер довольно буйный. Всюду появлялись изображения Октавии; толпа с триумфом носила их на плечах по улицам Рима; ставила в храмы и на площадях; убирала цветами, а изображения Поппеи, всюду, где они только попадались на глаза толпе, опрокидывались и попирались ногами. Наконец, чернь хлынула ко дворцу и обступила его. Но хотя такой взрыв народных чувств и не представлял ни малейшей опасности для особы цезаря, который, напротив, в этот день был, вероятно, и популярнее и любезнее своему народу, чем когда-либо, все-таки Тигеллин в избытке усердия счел нужным двинуть против этой безумно ликовавшей толпы целые легионы вооруженных преторианцев, которые по его приказанию принялись рубить и направо и налево. Таким образом, толпа постепенно разбежалась во все стороны, волна народной радости улеглась и к вечеру Рим принял свой обычный вид, и статуи Поппеи по-прежнему красовались с высоты своих пьедесталов.

А между тем Поппея, вне себя от бессильной злобы и ненависти к Октавии, лишь только улеглось народное волнение, вбежала в кабинет Нерона и вся в слезах, с распущенными волосами, бросилась к его ногам, прося его защитить ее и спасти.

— Ты видишь теперь, — говорила она, — до чего ты довел меня, до какого позора, до какой опасности, и всем этим я обязана Октавии и ее многочисленной челяди, дерзко именующей себя римским народом! Но не на одну меня, поверь мне, была направлена вся непристойная демонстрация, и тебе особенно грозит бедою такое необузданное бесчинство. Как знать, что было бы в эту минуту с тобою, если б нашелся вождь, который стал бы во главе этого сброда! А я, чем могла я вызвать против себя такую ненависть, столько озлобления? Не тем же уж, что лелеяла гордую мечту подарить цезарю сына и прямого наследника, римлянам — будущего императора. Мужайся, Нерон! Энергичным действием поспеши раз навсегда прекратить подобные безобразия, если не желаешь, чтобы народ открыто восстал против тебя и, избрав Октавии другого мужа, провозгласил ею цезарем вместо тебя.

Нерон, который вообще очень легко поддавался чувству страха, испугался слов Поппеи и велел немедленно позвать Тигеллина.

— Надо будет избавиться от Октавии во что бы то ни стало, префект, — обратился к нему император прямо и без всяких обиняков. — Ее популярность может оказаться опасною.

— Локуста все еще под арестом в дворцовом каземате, — поспешил предложить Тигеллин.

— Нет, нет, только не это, — топнув сердито ногою, воскликнул Нерон:-довольно призраков убитых, они и так не дают мне покоя…

Тигеллин молчал.

— Придумай же что-нибудь, — прикрикнул нетерпеливо на него император. — Надоумь хоть ты, Поппея, этого дурака.

— Надо возбудить против нее обвинение в том или другом злодеянии, — посоветовала Поппея; — скажи, что против нее имеются прямые улики в том, что она умертвила собственного ребенка.

— Кто же поверит такой басне? К тому же мой недавний развод с нею был мотивирован ее бесплодием.

— Это ничего не значит. Все равно, всегда найдутся люди, которые своими показаниями и свидетельством подтвердят и это обвинение.

— Гнусные подлецы! — с непритворным отвращением воскликнул Нерон. — Да и как взводить на несчастную такую страшную, черную клевету! Ты сама знаешь, Поппея, что она чиста и невинна, невиннее тебя в десять раз.

— Не тебе во всяком случае бросать в меня грязью, Нерон, — молвила Поппея и заплакала. — Если я изменила моему Отону, то лишь из любви к тебе. Нет, оставь меня, не подходи ко мне, — закричала она капризно на было приблизившегося к ней Нерона. — Для меня будет гораздо лучше вернуться к Отону, так жестоко, оскорбленному мною. Он всегда горячо любил меня и, разумеется, простит, — и с этими словами она встала и направилась было к дверям.

Но Нерон поспешил загородить ей дорогу и принялся упрашивать ее переложить гнев на милость.

— Прости меня, Поппея. Ты видишь, в каком я отчаянии. Я самый несчастный человек в мире, и я имею в тебе единственное существо, которое любит меня.

— Как мне не любить моего златокудрого Нерона? — с притворными слезами проговорила Поппея, проводя рукою по волосам Нерона. — Кто может устоять перед обаянием чарующей прелести его лица, перед звуками его божественного голоса?

Ласки Поппеи восторжествовали, и Нерон, успокоенный и счастливый, обратил вопросительный взгляд на Тигеллина.

— Способ придуман, — ответил Тигеллин: — надо будет обратиться за содействием к Аницету.

Нерона при этом имени невольно покоробило, и он поморщился. Аницет занимал по-прежнему пост начальника Мизенской эскадры; но со времени его деятельного участия в убиении Агриппины Нерон никогда не мог видеть этого человека без того, чтобы не встал перед ним грозный призрак убитой матери, и потому он всегда старался держать его по возможности дальше от своего двора. Однако, в эту минуту, желая прежде всего положить конец пререканиям Поппеи и сделать ей приятное, он согласился прибегнуть еще раз к его услугам. Переговоры с Аницетом длились недолго; ему предложено было крупное вознаграждение, если он докажет на суде, что Октавия пыталась через него привлечь на свою сторону все морские силы империи с целью вызвать восстание для низвержения цезаря, на что Аницет поспешил ответить выражением полной готовности служить цезарю языком также, как раньше служил ему рукою; и таким образом все это сплетение гнусной и заведомой лжи и нелепых измышлений имело в результате осуждение Октавии за мнимое преступление на бессрочное заточение на острове Пандатарии, уже давно заслужившем себе печальную известность, как место ссылки нескольких знаменитых жертв гнева и немилости римских цезарей.

Глава IX

Вскоре наступил и день отправления осужденной Октавии на скалистый остров Пандатарию, один из тех уединенных островов Тирренского моря, которые так часто служили местом ссылки, а иногда и могилою тем или другим из именитых изгнанников времен империи. По этому случаю в Остии в этот день замечалось необычайное стечение народа; — то была толпа исключительно простых людей, желавших еще раз взглянуть на горемычную дочь Клавдия, эту беззащитную жертву интриг и злобы Поппеи. В толпе этой было порядочное число и христиан. По случайному совпадению из Остии в этот же день должен был отплыть корабль, на котором отправлялся, под видом ссылки за свое соучастие в мнимом преступлении, Аницет в Сардинию, где с тех пор и жил безвыездно до самой смерти. Уже под самый вечер показались на дороге из Кампании к Остии скромные носилки изгнанницы, которую конвоировал многочисленный отряд преторианцев с обнаженными мечами до самой пристани, где ее ждала готовая к отплытию трирема, которая должна была навсегда увезти злополучную Октавию с берегов родного края. Вслед за носилками ехали в простой телеге те немногие из ее домочадцев, которым разрешено было последовать за ней в изгнание. При появлении носилок в толпе послышались громкие выражения неудовольствия; поднялся ропот; суровые сердца римлян дрогнули невольно от жалости при виде этого молодого существа — безобидного и кроткого — безжалостно обреченного в угоду Поппее на скуку, одиночество и томление тяжкого изгнания, и чем ближе к пристани подходили носилки, окруженные со всех сторон военною стражею, тем чаще и неудержимее становились взрывы громкого негодования толпы против бессердечных гонителей.

Менее бурного характера были выражения жалости и сочувствия со стороны христиан, собравшихся сюда, чтобы проводить Октавию. Горячею молитвою призывая на голову бедной молодой женщины Божье благословение и Божью милость, они напутствовали ее немыми молитвами о ее благоденствии и усыпали путь ее цветами. Проходя вслед за носилками Октавии по трапу на борт триремы, Онезим, мимоходом взглянув на столпившийся на берегу народ, увидел среди толпы Нирея, а рядом с ним и Юнию. Да, то была она, та бледная и грустно задумчивая молодая женщина, что вглядывалась так пристально в него, пока он рассеянно смотрел, облокотившись о борт корабля, на теснившуюся на берегу толпу, между тем как в голове его одна другой светлее роились думы, навеянные надеждою, что, быть может, еще настанет для него тот счастливый день, когда, искупив страданием свой позор и новою жизнью стерев следы преступного прошлого, пойдет он рука об руку с нею дальше по жизненному пути.

В числе христиан, собравшихся проводить Октавию, мешаясь с толпою, стояли и пресвитер Лин и Лука Антиохийский. Горячо принимая к сердцу страдания и слезы всех вообще братьев по человечеству, оба были проникнуты глубокою жалостью к печальной участи молодой страдалицы и пришли напутствовать своею молитвою как ее, так и тех, которые отправлялись вместе с нею в заточение. К тому же апостол Павел, знавший, конечно, через Луку и Лина о приобщении Октавии к Христовой церкви, написал ей своею рукою несколько строк, которые Лин в суматохе отправления успел незаметно передать одному христианину из числа тех рабов, которые сопровождали развенчанную императрицу в ее изгнание; между тем как Лука, улучив удобную минуту, подошел к Трифене и от себя вручил ей для передачи Октавии несколько выписок из материала, собранного им для своего Евангелия.