Вчера
Шрифт:
А встанешь утром, взглянешь на умытые росой травы, на освещенные солнцем дома, на старух, провожавших телят к выгону, услышишь брань Поднавозновых, плач соседской девки-вековухи, проливающей слезы у ворот, в злую насмешку испятнанных дегтем каким-то отчаюгой.
И ночная жизнь отойдет в твоем сознании в тот далекий и темный погребок памяти, куда откладываются лишь детские сновидения.
Однажды в полдень я рыбачил у моста под ветлой, кинувшей тень на тихий омуток. Вдруг рядом с тенью ветлы на воду легла ушастая тень лошадиной головы. Я взглянул наверх и увидел двух всадников на гнедых длиннохвостых
– Подь-ка сюда, малец, - позвал меня усатый.
Я воткнул удочки под корневище покрепче, поднялся к верховым на песчаный берег.
– Тебя как зовут?
– спросил усатый, нагнувшись с седла и надавив пальцами на мою голову.
– Ну, Андрюшка, а что?
– сказал я таким глуповатым тоном, что сам даже удивился.
– А что, Андрей, рыба клюет?
– Окунь клюет, а сазанчнкн нет.
– Пойдем, я тебе поймаю сазана.
– Усач передал лошадь своему товарищу, а сам, придерживая шашку, сиганул с кручи к воде, присел на корточки и взял удочку.
Бородатый товарищ его свел лошадей в ивняк, влез на сучок тон самой огромной ивы, на которой весной устраивали мы гнездо, и стал рассматривать в бинокль наше село.
– Кто это крючок тебе такой делал?
– спросил усатый.
– Поднавознов Санька, глухой.
– Плохо. Вот я умею пики ковать, шашки. Смотри, какую я себе смастерил!
– сказал усатый, выхватывая из ножен клинок.
– А ведь ты, поди, и шашки-то не видел?
А?
– Он косил на меня своими маленькими черными глазами.
– Не видал. У нас ведь нет оружия-то, - сказал я.
– Нету? Вот беда!
– огорченно воскликнул он, пряча шашку в ножны.
– А мы думали у вас в селе купить оружие.
– Вы при оружии, на что вам еще-то?
– Нам надо много, - ответил усатый, кидая в воду голый крючок.
– А вам разве не надо? Казаков-то быть разве не собираются ваши мужики?
Я глядел на его порыжевший на солнце чуб и притворялся, будто не догадываюсь, что имею дело с казаком.
– А зачем их бить-то?
– Да ты, малый, дурак, я вижу, не знаешь, что вагля мужики собралась бить казаков, а мы вот приехали к ним помочь, вашим мужпкам-то. Слышишь, Сусликов, пареньто вовсе дурачок. Езжай!
Бородатый сел на коня и шагом поехал по мосту.
Я стал сматывать удочки, но усатый остановил меня.
– Погодп, не тороппсь. На вот гильзу, а то ты, поди, и гильзы не видал. А?
– У нас этим не балуются.
Я выдержал сверлящий взгляд казака, добавил:
– Мы в бабки, то есть в казанки, играем. А чтобы там патроны пли гильзы, так этого и в помине не бывает...
– Вот что, придурок, сиди тут, разевай рот, пока не стемнеет, - сказал усатый и быстро влез на кручу. Оттуда он погрозил плетью, потом, сунув два пальца в рот, надувая коричневые щеки, просверлил воздух таким пронзительным свистом, что у меня в ушах засвербело.
К реке выехало несколько конников на потных, запыленных лошадях. Лошади заржали и потянулись к воле.
Но всаднпки рвали удилами, въезжали на мост. Чубы, бороды, мохнатые шапкп с красным верхом побурели от пылп. В первом ряду ехал молодой бритый офицер с погонами на френче, в белых перчатках, в фуражке
с кокардой. Под козырьком блестели белками раскосые глаза.За мостом под кручей скопилось человек сорок казаков, кпргпзов и калмыков. Офицер крикнул, и они, вдруг выхватив шашкп, помчались на село, огабая его веером.
Я побежал в село.
От дома к дому ходил староста, стуча палкой в окно, вызывая хозяев на сходку к церкви.
– Где ты носишься, демон летучий?
– ворчливо встретила меня во дворе бабушка.
Я кинул на крышу амбара удочкп, подошел к отцу и деду, которые сиделп на каменных ступеньках сенечного крылечка и тихо говорили. Отец обнял меня тяжелой рукой, и я прижался к нему головой.
– Я, что ли, пойду на сход, - говорил дедушка, - вам, молодым, делать там нечего. Ишъ, понаехали с ружьями, нечистая сила! Ты спрятался бы, не ровен час.
– На сход пойду я, - спокойно-медленно ответпл отец.
Я с любовью смотрел, как оп умывался, поливая воду на загорелую шею, на крупную лысую голову, как он п0- том надел вылинявшую гимнастерку, пришпилил Георгиевский крест, туго затянулся поясом и, медленно свернув цпгарку, закурил. Он стал выше, стройнее, строже, красивее.
– И ты пойдешь со мной, Андрейка, - сказал он, угадав мои желания.
– Не бери его!
– возразила бабушка.
– Конем стопчут, антихристы.
– Не бери, Ваня, - тихо попросила мама, - Ничего, пусть привыкает, - с улыбкой ответпл отец. Он поправил фуражку, подкрутил усы и, сжав мою руку в своей огромной черной руке, зашагал по улице, прямо держа голову. Я с гордостью посматривал на своих сверстников, которые выглядывали из ворот. "А вот у вас нет такого отца", - хотелось мне крикнуть, но вместо этого я лишь заглядывал снизу вверх в любимое лицо с тугим подбородком.
За нами потянулись крестьяне, солдатки, фронтовики.
На площади перед школой и церковью гуртовались спешившиеся калмыки и казаки, привязанные к церковной ограде кони чесались о стояки; на тразе сидело несколько киргизов, поджав калачиком ноги. Отец поздоровался с казаками, приложив к виску вытянутые пальцы. Одна казак торопливо отдал честь, два других засмеялись, глумливо глядя на отца.
– Вы что, не знаете военного устава?
– строго спросил отец.
– Почему честь не отдаете?
– А ты кто такой?
– подлетел к отцу старик в чекмене, замахиваясь плетью, но другой схватил его за руку.
– Ослеп, что ли? Не видишь, крестик на груди?
Герой!
С любопытством смотрел я на подходивших и рассаживающихся перед школой на бревне и траве мужиков в рубахах и сыромятных ремнях, съехавших ниже пупа, на бородатых воинственного вида казаков в ладных чекменях, с ружьями за плечами, с шашками на боку, на спокойно-бесстрастных, как из меди выкованных калмыков, сидевших, поджав под себя ноги, перед мордами своих лошадей. И особенно весело было оттого, что мой отец выделялся среди всех этих людей: в простиранной гимнастерке, фуражке, с Георгиевским крестом на широкой груди, он, казалось мне, потому сидит на ступеньке школьного крыльца, что никого не боится. Мне хотелось рассказать всем о том, что отец на фронте в разведку ходил, взял в плен немецкого офицера, очень толстого и сердитого.