Вдова

За столом Чернопятов с Василием сидели рядом, вспоминали, как играли прежде в Народном доме.

— Бросил я играть, — не без сожаления проговорил Василий. — В техникум поступил.

— И мы с Лидой отошли от этого дела, — сказал Чернопятов. — Первый ребеночек у нас умер. Сын был... Месяц всего прожил. Воспаление легких. Горевали сильно. И отошли... А после дочка родилась. Опять заботы. И работа моя... Редкую ночь не разбудят. Года тоже... Ушла молодость. А молодые не интересуются. Вот все клуб у Ивана Потапыча требуют.

— Будет клуб! — сказал захмелевший с бражки Хомутов. — Все будет. Клуб. Радио. Электричество. Дайте срок. Зря убегла ты, Дарья, из деревни... И Василия сманила.

— Меня партия на укрепление стройки послала, — возразил Василий.

— Да. Партия. Верно, — согласился Хомутов. — У нас с городом смычка. Мы без города пропадем. А город без нас еще скорей пропадет.

Игнатиха с Дашей о Маруське говорили.

— И в какую же она беду попала. Ладно — умом не бедна, отреклась от него, от поганца, да за хорошего человека вышла.

— Замуж вышла? — спросила Даша. — Где ж она сейчас?

Игнатиха хитро прищурилась.

— Где — про то не велела сказывать. А живет хорошо. Муж — директором магазина, сама в ресторане кассиром работает. Мальчик растет. На свою фамилию его Марусин муж принял.

Хомутов опять потянулся к бражке. Жена отвела его руку.

— Хватит, Ваня.

— Не мешай! — оборвал ее председатель. — Не пьяный я, не бойся. Землякам рад. Я свой колхоз самым лучшим в районе сделаю! В области! В миллионеры выведу. Вот увидите...

Антон Карпов в один голос с председателем колхоза хвалился.

— Видал, Василий, какие в Леоновке дома выросли? В три комнаты каждый, а то и в четыре. Кирпич сами обжигаем. Одна бригада на кирпиче стоит, одна дома выкладывает. Кому дом — тот трудоднями расплачивается с колхозом. А колхоз строителям трудодни платит. Не должно быть в колхозе бедности. Дома — хорошие. И в домах— хорошо. Картины повесим на стены. Догоним город, догоним...

—Что ж, не вспоминаешь единоличное житье? — с недоверчивой усмешкой спросил Василий. — Ты ведь с Митрохиным вместе советской власти погибель прочил.

— Только мертвый не ошибается, — нахмурясь, проговорил Антон Карпов.

— Пойдем, Василий, покурим, — позвал Иван Хомутов, опасаясь, чтоб не пошел дальше обидный для Антона разговор.

С Антоном разговор прервался, а с Хомутовым завязался. Василий потом рассказал Даше.

— Подкулачника ты на груди пригрел, — говорил он Хомутову. — Лису хоть мелом выбели, а зайца из нее не сделаешь.

— Антон в работе себя показал, и я ему верю, — сидя рядом с Василием на крылечке и затягиваясь махорочным дымом, вперекор Василию доказывал Хомутов. — Я лодырям, которые про советскую власть только любят кричать, а руки от мозолей берегут,— тем не верю. Не знал Карпов, какая будет колхозная жизнь, и противился, за кулацкий хвост держался. Узнал, понял — сердцем с колхозом сросся. Верил я ему и верить буду.

— Много у нас на заводе врагов народа разоблачили.

— Немудрено голову срубить — мудрено приставить. Я врагам народа не защитник. А честного обидеть боюсь. Обида душу калечит. Председатель я. Коммунист. Люди мне доверяют. Они — мне, я — им. Без этого колхоз не поднять. Да и страна на том держится, на взаимном доверии партии и народа. Сила наша в этом несокрушимая, Василий.

— Оно так, — согласился Василий. — Слова твои верные. А бдительности не теряй.

— Бдительность — штука нужная... А думается мне, что, целясь в волка, попадаем мы иной раз в коня.

— О чем ты? — не понял Василий.

— Так... Думы иногда мучают. Зряшные ли, нет ли — не пойму. Пойдем в дом. Слышь, песню заводят.

В воскресенье Василий до свету отправился рыбачить. С вечера сказал, что уйдет, место Даше назвал — за Заячьей поляной, и велел, как встанет, приходить с ребятами есть уху. Спали Даша с Василием на сеновале, крепок сон от милого запаха сухих трав, и не слыхала Даша, как ушел Василий. Проснулась — одна. И беспричинно дрогнуло у нее сердце, занесло в голову нелепую мысль, что навсегда ушел от нее Василий. Позже, когда рассказывала бабам об этом предчувствии близкой разлуки, удивленно качали бабы головами.

А день был ясный, золотистый, солнце гляделось в щелки сеновала, пылинки играли в светлых полосках. Ребятишки шумели во дворе. Даша встала, огородами вышла к речке, умылась.

Маша с Варькой на руках сидела на чисто вымытом крылечке. Дарья взяла Варьку, покормила грудью. Клавдия еще не вернулась с фермы — она работала на ферме дояркой. Егор в огороде картошку окучивал.

— Ну, кто со мной пойдет уху хлебать? — спросила Дарья.

— Я, я! — закричали Митя с Нюркой и Мишу за руки с собой приволокли.

— Пойдем и ты, Маша, — позвала Дарья.

Девочка сдержанно улыбнулась.

— Бате надо помогнуть картошку окучивать.

«Надо бы и нам с Василием тяпками помахать, — подумала Даша. — Рыбалка его поманила...»

Даша пошла к брату на огород.

— Отдохни, Егор... Мы с Василием вечером пособим.

— Вы — гости, — сказал Егор, вытирая рукавом вспотев шее лицо. — Гуляйте себе на здоровьечко...

С Варькой на руках Даша шла по тропочке вдоль реки. Митя, Нюрка и Миша гуськом бежали впереди, а она — следом, как пастух за говорливым табунком.

Голубое небо купалось в Плаве, облака, будто огромные гуси, плавали в воде. Солнце каждую травинку грело. Стрекозы гудели. Ребятишки за бабочками гонялись по белому от ромашек лугу. Дивно, мирно, солнечно было вокруг. И на сердце у Даши — так же мирно и солнечно. Последний раз в жизни было в тот день так легко ей и безмятежно, никогда уже после не выпало столь бездумно- счастливого дня.

— Дым! Дым! —закричал Митя звонко и весело.

Нюрка с Мишкой подхватили:

— Дым! Дым!

— Костер там наш, — сказала Даша. — Бегите наперегонки.

Мальчишки кинулись вперед с жеребячьим визгом. Нюрка от них отстала, заревела. Даша взяла ее за руку.

— Не гонись за парнями-то, мы с тобой степенно пойдем.

И пошли степенно. Обе босые. На Нюрке сарафан цветастый, на Даше юбка широкая, кофта белая с горошком грудь обтягивает. Платок Варька сдернула с Дашиной головы, махала им и гугукала, довольная.

Василий, улыбаясь, вышел из кустов, заспешил навстречу. После часто вспоминала Даша, каким его увидела тогда, в последний мирный день: волосы, упавшие на лоб, и улыбку, и светлый взгляд, и босые, незагорелые ноги, и косоворотку синюю с перламутровыми пуговками, не застегнутую у ворота... Нюрка кинулась отцу навстречу, он ее подхватил, над головой поднял. Потом на костер ей показал, она побежала к мальчикам.