Вдова

Настя резко, не с весельем, а будто со злостью, разводит мехи, и баян в полный голос выговаривает довоенную песню про то, как вдоль по улице идет вслед за метелицей милый. Дора первая запевает. Давно рассталась Дора с бригадирским званием, да видно не звание — душа у нее была такая, бригадирская, не могла Дора с холодным сердцем глядеть, как люди киснут. Работа была — на работу водила девчат своих бодро да весело. Нет работы — песню звала осилить грусть и беду.

Гармонь — не огонь, а разогревает. Потеплело и посветлело вокруг, и дождь не так настырно стучал по крыше, и колеса стучали с баяном в лад. Не сразу, а сладилась-таки песня. Подхватили женщины, ребятишки вплели тоненькие голоса. Только без басов получился хор. Да, видно, привыкать надо без басов: война...

Песня русская, сердцу близкая, радость с тобой веселей и печаль легче! Не голос с голосом — сердце с сердцем сливается в протяжных звуках, дружнее и сильнее становятся люди, не теплушка — крепость на колесах, чья мощь врагу неведома, несется через степной простор.

За месяц эшелон не добрался и до Урала. Чуть не на каждой станции примерзал на сутки, а то и на несколько, пропуская другие поезда. Люди устали, истомились от долгого пути, а до места все было далеко.

Неумолимо надвигалась зима. Злые осенние ветры буйствовали над землей. Докрасна раскаленные буржуйки дышали жаром, а из щелей вагона острыми пронизывающими струями пробивался холод. Дарья порадовалась, что взяла в дорогу полушубок Василия. Когда собирали для фронта теплые вещи, телогрейку унесла, носки теплые подарила для неизвестного солдата, а полушубок оставила себе. Пригодился теперь. Митя с Нюркой сидели на нарах под отцовским полушубком, как в теплом гнезде.

В пути сидели смирно, а на остановках никакой силой не удержать ребят в вагоне. На землю уже пал снег, и ребята вперегонки носились по станционному пустырю, кидались снежками, лезли под вагоны. Того гляди, какой-нибудь сорванец попадет под колеса либо отстанет от своего внезапно двинувшегося эшелона.

Дарья за Митей и Нюркой почти не следила. Люба приняла на себя заботу о ее старших. Не просила ее Даша, как-то само собою сделалось. Убегали ребята из вагона — и Люба спрыгивала с подножки.

— Ступайте сюда, ребята, будем бабу снежную лепить.

И покрасневшими руками катала снежный ком.

У Дарьи одна была забота — Варя. Пеленки сменить было теперь сложнее, чем в мирное время ребенка родить. Убереги-ка дите от сквозняков, когда ветер в вагоне в свистульки играет! Первое время Дарья норовила поближе к печке пристроиться. Дора отговорила ее:

— Не жмись к огню-то... Разогреется девчонка — скорей простудится. Пускай уж в холоду привыкает жить.

Женщины сочувствовали Дарье. Когда надо было распеленать Варю, Дарья просила:

— Станьте, бабоньки, кругом, устройте Варьке моей теремок.

И становились тесно, одна к одной, в кружок, и Дарья в живом бочонке наскоро управлялась с Варей.

День за днем уходил прочь. Настоявшись на станции, прытко катился поезд. Варя ничего, держалась. Сидела у матери на руках да таращила круглые глаза на раскаленную печь, гукала, пыталась высвободить ручонки. Кричала она редко. Голос у нее был здоровый, требовательный. Дарья грудь ей давала либо стучала ложкой по чайнику, чтоб развлечь.

Варька слушала веселый звон. А Дарья ловила обрывки вагонных разговоров. Все разговоры, были о войне, и всего чаще, всего тревожней вспоминали Москву. Вздыхали женщины:

— К Москве подкатывается враг...

И недосказанной оставалась тайная, горькая и страшная мысль, которую влекли за собой думы о Москве. Сколько дорог прошел враг, сколько земли забрал, многих стран войска на Россию бросил. Устоят ли наши теперь, подпустив врага к воротам Москвы? А если не устоят...

На станциях по очереди бегали за газетами, сгрудившись у буржуйки, в напряженной тишине слушали военные новости. Чаще всего читала их Дора, голос у нее был громкий, и знала она, в какой миг остановиться, чтоб дать выход бурным восклицаниям.

«...За последние дни немцам удалось ценой больших и тяжелых потерь продвинуться поближе к Москве. Это — тринадцатый день нового, так называемого ноябрьского наступления немцев на Москву...»

— Тринадцатый день... — вздохнул кто-то в глубине вагона.

— Сила у него... Силой берет.

— Не возьмет он Москву, не возьмет! — яростно орала Настя.

— Послушайте, чего пленные говорят, — оборвала спор Дора. И читала: «Холод, голод и вши причиняют немецким солдатам много страданий. Целыми неделями мы не получаем горячей пищи. Хорошо, если есть кусок хлеба, часто и этого нет...»

— Они что ж, надеялись, что пельменями их в России станут кормить?

— Голодная собака злее кусает.

— Свинцовых им пельменей наготовили.

— Мало, видно, наготовили...

***

Беда настигла Дарью за Уралом. Сибирские морозы накинулись на эвакуированных. Всю одежду, какая была с собой, напутывали женщины на себя и на ребятишек. Но пробиралась стужа под одеяла, под пальтишки, леденила ноги в непросушенных валенках.

Среди ночи почувствовала Дарья, что занемогла. Дрожь колотила ее так, что зубы стучали. Дора сидела у печки, дежурила. Свеча горела на чурбачке.

— Подкинь угля, — попросила Дарья осевшим голосом.

— Только что подкинула. Чего тебе не спится?

— Озябла я, Дора. Хворь, кажись, подхватила.

— Ой, напасть! Чего ж делать-то? Кипяточку выпьешь?

— Налей...

Чайник день и ночь стоял на печке, кипятком только и согревались. Дора налила в эмалированную кружку, свечку взяла, наклонилась над Дарьей.

— Да ты горишь вся!

— Горю... И в груди колет. Недаром боялась я этой дороги.

— Не по охоте едем.

Дарья обхватила кружку обеими руками, прихлебывала кипяток.

— У Анфисы какие-то таблетки есть. Разбужу ее.

— Не надо...

— Ты гордость для другого разу прибереги.

Дора со свечой пробралась в угол, где ехала Анфиса Уткина, осторожно тронула ее за плечо.

— А? Чего?

— Дарья заболела, — громким шепотом сказала Дора.— Аспирину надо. Есть у тебя?

— Нету, — несонным голосом проговорила Анфиса.

— Врешь ведь! — глухо прикрикнула Дора.

— Нету...

— У меня есть аспирин, — тихо проговорил лежавший на верхних нарах старичок инженер.

Дарья заснула. Разбудили ее какие-то незнакомые звуки, слабые и хриплые, похожие на куриное квохтанье. Спросонок не поняла сперва, что за звуки, но беспричинная глухая, тоска сжала ей сердце. Она хорошо помнила, что так это было: сперва тоска нахлынула, а чуть позже Дарья угадала причину. Варя кашляет...

Дарья порывисто села, схватила перевязанный старой шалью сверток, в котором заходилась кашлем Варя, принялась качать и трясти на руках. Когда кашель поутих, Дарья дала малютке грудь. Но Варя не взяла, вытолкнула языком набухший сосок, заплакала тонко и жалобно.