Вдова

В узком коридорчике Дарья скоро наткнулась взглядом на дверь с надписью: «Инструктор Угрюмова Д. М.» и постояла перед нею. Д. М... Дора Максимовна. Что ж, свеличать ее, что ли? В цехе Дора перед войной стала мастером, многие ее величали... «Да что я мудрую-то, — вдруг рассердилась на себя Дарья. — Какой была, Дора, простой да душевной, такой и осталась». И, не постучав, она решительно отворила дверь.

В маленькой комнатке стояли два письменных стола. За одним никого не было, за другим сидела женщина в мужском пиджаке и с сединой в коротких волосах. Дарья сперва заметила этот мужской пиджак и седину и лишь мгновение спустя узнала Дору.

— Можно войти?

Дарья произнесла эти слова, чтобы обратить на себя внимание, на самом деле она уже вошла и дверь притворила за собой. Улыбаясь, она ждала, что Дора выскочит из-за стола и кинется к ней с веселым лицом. Но Дора только слегка повернула голову, и ни удивления, ни радости не уловила Дарья на ее заметно постаревшем лице.

— Входи, Даша.

Входи, Даша! Будто не полтора года, а час какой-нибудь не виделись. Да что же это такое? Неужто старая дружба, как гнилая нитка, порвалась?

Дарье захотелось тотчас покинуть кабинет. Но вспомнила, что по делу пришла. Домой ехала, а бездомной оказалась. Надо смириться да помощи просить.

Она прошла и села у стола напротив Угрюмовой. Теперь лицо Доры было близко, и Дарья увидала в глазах ее тяжкую печаль. Горе ли какое, война ли сломила бедовую бригадиршу?

— Приехала? — спросила Дора.

— Вчера приехала.

— А я сейчас у секретаря была, — негромким и словно бы каким-то безразличным голосом продолжала Дора. — И он мне сказал... — Дора сглотнула комок, мешавший говорить, через силу докончила: — Дубравин погиб.

У Дарьи потемнело в глазах.

— Что ты? Иван Иванович... погиб?

— Сегодня получили извещение.

Дора поникла головой, до срока поседевшие волосы пали ей на лоб. Так вот она отчего такая... Даша потянулась через стол, взяла подругу за руку.

— Любила я его, — сказала Дора. — Какой человек был...

— Его все любили.

— Верно.

Она встала, подошла к Дарье, обняла ее.

— Ну, здравствуй, Дашенька. Не сердись, что так встретила. Тяжко мне.

— Все понимаю, — кивнула Дарья. — И мне больно за Дубравина.

— Без него завод будем восстанавливать.

— Была я сегодня на заводе. Заново надо цеха подымать.

— Поднимем... Как ты доехала?

— Хорошо. В пассажирском вагоне. А ты давно вернулась?

— Через неделю после освобождения. Телеграммой вызвали как члена райкома да вот и дали новое дело. Что тут было, Даша... Люди голодные. Хлеба нет. Полгорода разрушено. Предатели затаились. А фронт близко, немец бомбит...

Дарья слушала Дору, глядела в ее посуровевшее, непривычно печальное лицо, и своя беда с квартирой среди множества людских бед казалась уже не такой значительной.

— Василий пишет?

— Пишет.

— От моего третий месяц нет известий.

— Может, в госпитале?

— Может, и в госпитале... Ты у кого остановилась, Даша?

— У Алены пока. Квартиру-то мою заняли.

— Инженеру-строителю отдали твою квартиру, Даша. Отстраивать надо город. Много людей без крова осталось.

— Да почему же мою? — с обидой проговорила Дарья. — Мужик воюет, сама от работы не прячусь...

— Все понимаю, Даша. Пойми и ты. Работа у инженера трудная, ни днем, ни ночью покою нет. И семья шесть человек. Надо создать хоть какие-то условия. А квартир в городе осталось мало. Я теперь тоже с мальчишками да свекровью в одной комнатке живу. Вторую эвакуированным ленинградцам уступила.

— Что ж мне, опять в барак? — вздохнула Дарья.

— Постараюсь помочь тебе, Даша. Перебьемся пока, а после войны хоромы всем понастроим.

И первый раз за всю встречу мелькнула у Доры на губах и тотчас пропала скупая улыбка.

Комнату Дарье выделили в старом двухэтажном доме на берегу Серебровки. Что хорошо — оказалась комната на втором этаже и с выходом прямо на веранду, без соседей. Еще две двери из других квартир выходили на эту открытую веранду, а с нее вниз вела деревянная скрипучая лестница с расшатанными перилами.

Плита сильно дымила. Стены были грязные, давно не беленные, со следами клопиных пятен. Надо было известки купить, печника позвать, да не на что. Оставался у Дарьи костюм Василия, в эвакуацию его с собой возила и обратно привезла, но не могла она его продать. Берегла для Василия. Взяла шерстяное платье, ношеное, но еще крепкое, отправилась с ним на «толчок».

Растянув на руках свой товар, ходила Дарья в толпе. Кажется, продавцов тут было больше, чем покупателей. Парнишка в грязной руке держал пачку махорки. Инвалид-фронтовик, опираясь на костыли, предлагал покупателям побывавшую в военных передрягах шинель. Толстая тетка зажала в кулаке целую связку женских лифчиков. Седая косматая старуха стояла возле перекинутого через забор линялого ковра.

Бойкая бабенка с цепкими глазками подскочила к Дарье.

— Сколько просишь?

«Спекулянтка», — по виду определила Дарья и назвала цену.

— Не продашь, — убежденно сказала бабенка. — Оно и половины не стоит.

Стали торговаться. Тут еще покупатели подошли. Полчаса не прошло — продала Дарья платье.

Выбираясь из толпы, она увидала Анну Садыкову. На гвоздике, вбитом в старый почерневший забор, висело пестрое шелковое платье, и Анна горячо нахваливала его высокой смуглой девушке, растирая между пальцами край подола и доказывая высшее качество материи. Девушка послушно пощупала материю, но тотчас отступила назад.

— Дорого, — с сожалением проговорила она. — У меня и нету таких денег.

— Да постой, постой! — удерживала ее Анна. — Давай свою цену. Не в магазине — сторгуемся.

Девушка, пятясь, чуть не налетела на Дарью. Анна на полуслове замерла от неожиданности с открытым ртом. И вдруг, забыв свои торговые интересы, кинулась . к Дарье.

— Даша! Приехала. Да что ж ты не придешь ко мне, что ж ты весточки не подашь... Приходи сегодня же, об жизни поговорим... Живой у тебя мужик?

— Живой пока, — сказала Дарья.

— А мой-то...

Анна сморщилась и заплакала.

Анна Садыкова жила с ребятами в бараке. Обещали их перед войной переселить в новый дом, Анна с Ахметом на стройку ходили, лазали по недостроенным этажам, но дом выложили только до третьего этажа, а в войну в него угодила бомба, и все разметало.

В бараке Садыковы занимали две комнаты. Первая служила кухней и столовой, в нее выходила топка голландки с пристроенной к ней плитой, законченные кастрюли висели на стене, шкафчик с перекошенными дверцами притулился в углу. Крепкий стол на толстых квадратных ногах занимал почти половину кухни, и по обе стороны от него стояли старые, но такой же, как стол, вечной прочности скамейки, отполированные многолетним пользованием. Во второй комнате, заглянув мимоходом, увидала Дарья четыре кровати. Одна — простая, деревянная, вспухла от перины под пикейным старым одеялом, две огромные подушки громоздились в изголовье. Остальные были застелены чем попало, на них спали ребятишки.