Вечная проблема

Отвращение моих родителей ко лжи я ощущал не только в том, что они предпочитали говорить правду и требовали того же от меня, но и в тех случаях, когда обстоятельства заставляли их быть неискренними. Когда моего отца призвали на военную службу, в нашем доме несколько раз появлялся блестящий поручик - адъютант полка, в котором служил отец. От поручика зависело увольнение из казармы, и он оказывал отцу широкое, хотя и не совсем бескорыстное покровительство. Поручик умел бренчать на рояле и был в то время страстно влюблен в какую-то полковую даму. Даме этой он посвящал романсы собственного сочинения. Сочинение происходило так: поручик напевал отцу какой-то мотивчик, а отец записывал его нотными знаками и присочинял к нему аккомпанемент. Все эти подробности я узнал позже, когда стал постарше, но суть происходящего мне была ясна уже тогда: я увидел, что отец и мать не любят этого щеголя с аксельбантом и бывают рады, когда он уходит. Мне кажется, я вижу до сих пор прячущуюся под усами ироническую усмешку отца, не ехидную, а скорее смущенную, ирония была направлена не столько против поручика, сколько на самого себя.

Все познается в сравнении, и фальшь отношений с адъютантом становилась особенно наглядной оттого, что существовал другой поручик, его появление в нашем доме было для меня каждый раз настоящим праздником. Это был товарищ отца Алексей Иванович Лойко, Лоечка, как его называли у нас в доме, артиллерист и скрипач-любитель, служивший в Твери и примерно раз в два месяца вырывавшийся на побывку в Москву. Поезд из Твери приходил рано, когда я еще спал, и я просыпался от веселого шума, с которым Лоечка врывался в нашу квартиру, от его заливистого тенорового смеха, от радостных восклицаний и звякания чайной посуды. И я бежал на кухню смотреть, как Алексей Иваныч, сбросив китель и удивительно вкусно пахнущую кожаную портупею, умывается в стоящем на табуретке эмалированном тазу. Таким свежеумытым, излучающим мужественную ласку и веселье я запомнил его навсегда, и этот до сей поры не потускневший, а сохранивший праздничную яркость еще влажной переводной картинки живой образ помог мне впоследствии понять чувства Пети Ростова, с замиранием сердца трогающего саблю Денисова, ощутить глубокий водораздел между Мышлаевским и Тальбергом в булгаковских "Турбиных". Социальному анализу зачастую предшествует социальный инстинкт, и, при всей туманности моих тогдашних представлений, думаю, что в выборе между двумя поручиками он меня не обманул.

Вероятно, если бы я рос в рабочей семье, мои симпатии и антипатии приобрели более отчетливый классовый характер несколько раньше. Но прежде чем приходит способность анализировать, маленький человек отлично обходится понятиями "хорошо" и "плохо", "мое" и "не мое". Конечно, и в этих простейших определениях уже заложено социальное содержание. И, прививая ребенку уважение к людям, родители вольно или невольно вносят в понятие "человек" свои, присущие их классу представления о человеке и человечности.

Думаю, что я не скажу ничего нового, если добавлю, что воспитывают не только люди, но и вещи. Меня воспитывали в уважении к вещам. Не к вещам вообще и тем более не к ценным вещам. В нашей квартире, обставленной подержанной сборной мебелью, кроме отцовской виолончели, не было ни одной сколько-нибудь ценной вещи, даже пианино было из бюро проката. Уважение к вещам основывалось на том, что они результат человеческого труда, а труд следовало уважать, во-вторых, на том, что некоторые из них являлись орудиями труда, а какой же мастер не ценит и не бережет свой привычный инструмент? И, наконец, потому, что, служа по многу лет, они напоминали о пережитом и входили как составная часть в понятие "наш дом". Не помню, чтобы у нас радовались обновам, но зато очень привязывались к обжитым и послужившим вещам. У отца было пять или шесть рабочих карандашей, которыми он писал ноты, от постоянного затачивания они становились коротышками, к этим-то заслуженным огрызкам отец был особенно привязан, я мог получить сколько угодно новых карандашей, но лежащие на пюпитре коротышки были неприкосновенны. В библиотеке отца не было особенно редких или роскошных изданий, но каждая книга была чем-то памятна, на одних - дарственные надписи, на других - собственные пометки, поэтому небрежное отношение к книгам сурово преследовалось, людей, имевших обыкновение пачкать или "зачитывать" книги, отец терпеть не мог. В его комнате, служившей одновременно рабочим кабинетом, на стенах висели две или три цветные репродукции любимых картин, на крышке пианино стояли две фотографии А.Н.Скрябина с дружескими надписями, упомянутая уже статуэтка Чехова, портреты Грига и Вагнера и лежало несколько сувениров - все это, вместе взятое, не имело никакой рыночной стоимости, но пропажа любой из этих вещиц огорчила бы отца больше, чем потеря кошелька. В хозяйстве матери не было сервизов, но было несколько хороших чашек, почти все дареные, их берегли. Книжек и игрушек у меня было немного, но мне кажется, что я получал от них больше удовольствия, чем некоторые современные ребята от механизированных и электрифицированных моделей, не оставляющих места воображению. И, может быть, оттого, что уже в восемь лет у меня была своя маленькая библиотека с собственноручно изготовленными экслибрисами и каталогом, я вырос в глубоком уважении к книге, мне тяжело смотреть на грязные и растерзанные издания, на разрозненные тома, меня коробит от глупых замечаний на полях библиотечных книг, хотя я признаю право любого человека относиться к принадлежащей ему книге, как к рабочему инструменту, то есть подчеркивать строки и делать свои пометки.

Как ни стандартно массовое производство, вещи и в особенности скопления вещей имеют свое лицо, в котором, как в зеркале, отражается лицо владельца. Зайдите в любое жилище в отсутствие хозяев, и, если вы не потеряли наблюдательности, которой щедро одарен любой нормальный ребенок, вы сможете немало узнать о его обитателях, прежде чем увидите их самих. Несколько лет назад я был неожиданно и приятно взволнован декорацией художника Б.Г.Кноблока в спектакле Центрального детского театра "Страницы жизни". Перед художником стояла задача на первый взгляд неблагодарная - воссоздать на сцене комнату рядовой учительницы. Казалось бы, блеснуть нечем. Но художник все-таки блеснул - точностью. В этой комнате был такой точно найденный абажур, такая точная деревянная рамочка с портретом Л.Н.Толстого, такие точно выбранные детали, что еще до того как учительница заговорила, я знал: все это "мое", неуловимо похожее на что-то виденное в детстве у близких людей, и отсюда мгновенно установившееся доверие к обитательнице комнаты.

Как это ни парадоксально, но дети, воспитанные в небрежении к вещам, привыкшие оставлять на тарелке лишь слегка расковырянную вилкой еду, становясь старше, отнюдь не становятся бессребрениками и зачастую проявляют повышенный интерес ко всякого рода мирским благам, в то время как ребята, которых с ранних лет приучали, что хлебом швыряться нельзя и вещи надо беречь, оказываются впоследствии щедрее и бескорыстнее, чем широкие натуры, выросшие в обстановке брезгливого пренебрежения к житейским мелочам. Перефразируя Пруткова, скажу, что натуры эти зачастую подобны флюсу - широта их одностороння.

На протяжении всей жизни мое отношение к вещам претерпело немалую эволюцию. Был и такой период, когда я считал, что вещи - оскорбительный для настоящего человека груз и самое лучшее - это не иметь никаких вещей, кроме дорожных, а жить надо в гостиницах, где можно бросить грязную рубаху и получить взамен свежую. Может быть, в юности такое ощущение естественно. Теперь, став старше, я бережно храню немногие уцелевшие от моего детства реликвии, и меня все чаще тянет пройтись по асфальту, под которым, вероятно, еще сохранились остатки булыжной мостовой, и поглядеть на состарившиеся конские каштаны в Спиридоньевском переулке.

Наша память не случайно так бережно хранит детские воспоминания, - они составная часть нашего чувства Родины. Чувство это живет в нас всегда, но проявляет себя на разных уровнях - планетарном, национальном, областном, районном и так вплоть до двери дома, в котором ты родился и провел свое детство. Оказавшись на чужбине, человек не всегда вспоминает родную страну в целом, нередко его память с особой остротой обращается к частностям, и он вспоминает каждую щербинку на ступенях родного крыльца. Не только колодец с журавлем и кудрявые березки могут символизировать Родину. Как ни поэтичны сельские образы, у горожанина есть свои святыни, и ленинградский рабочий вдали от родной земли так же бережно хранит в памяти стоячие дымы Выборгской стороны, как вологодский крестьянин утреннюю росу на придорожных травах.

В воспитании ребенка дошкольного возраста нет мелочей. Вернее сказать, нет ничего, кроме мелочей. Но мелочей этих множество, и все они важны. Маленьким детям свойствен целостный, недифференцированный подход к явлениям, и как воспитать в нем убеждение, что социалистическая собственность священна и неприкосновенна, если повседневно, на тысяче мелких примеров, не прививать ему элементарной добросовестности по отношению к чужой собственности, на первых порах без разделения на сектора? Точно так же правдивость, верность данному слову должны быть заложены с самых ранних лет. Воспитание - нелегкий труд, и все-таки воспитывать гораздо легче, чем перевоспитывать.

* * *

Октябрьская революция ворвалась в наши тихие переулки треском винтовочных выстрелов, доносившихся с Тверского бульвара. С колокольни Страстного монастыря строчил пулемет. В доме у Никитских ворот пулемет стоял на чердаке.

Насколько я помню, проблема "принимать" или "не принимать" Октябрьскую революцию для нашей семьи и всего ближайшего окружения вообще не стояла. Возможно, у отца и были кое-какие сомнения насчет того, как отнесется победивший класс к искусству вообще и к музыке в частности, но, во всяком случае, никакие имущественные проблемы его не волновали. На карандаши и прокатное пианино никто не покушался, а никаких других орудий и средств производства у нас в доме не было. С первых дней установления новой власти и отец и мать пошли на работу в советские учреждения, мать в Рогожско-Симоновский райсовет, а затем в Московский отдел народного образования, отец тоже пропадал с утра до ночи в учреждении, носившем название "Музо". Городской транспорт работал в то время плохо, и большинство учреждений перевело своих сотрудников на казарменное положение. Я остался один.

К тому времени я уже хлебнул школьного образования. Незадолго до Февральской революции меня приняли в первый класс реального училища. После февраля нас, реалистов, перевели в соседнюю женскую гимназию на предмет совместного обучения. События развивались так бурно, что мы совершенно не учились. К счастью, я выучился читать пяти лет и настолько пристрастился к чтению, что на первых порах книги вполне заменяли мне учителей. Время было голодное, и книга отчасти заменяла также и еду - свойство, вновь проверенное в годы ленинградской блокады. В конце концов матери удалось определить меня в детскую колонию. В колонии тоже не учили, но зато кормили. Помещалась моя колония в Сокольниках на Богородском шоссе, поблизости от завода "Красный богатырь". Сокольники тех лет мало походили на тот расчищенный и огороженный городской парк, каким мы его знаем теперь. Тогда это был самый настоящий лес, где можно было заблудиться. Сразу же за Сокольническим кругом излюбленным местом отдыха москвичей, где по вечерам играл симфонический оркестр и выступали гастролеры, - начиналась чаща, прорезанная лишь узенькими просеками. Дачи были только на Богородском шоссе и в северо-восточной части Сокольников. Большая и лучшая часть этих загородных вилл была отдана под детские учреждения - детсады, интернаты, костнотуберкулезные санатории, лесные школы и колонии.