Вечная проблема

Колония моя называлась санаторной. Санаторного в ней было только то, что мы носили белые пикейные панамки и соблюдали "мертвый час" после обеда. Кормили же нас, так же как и везде, пшенкой. Санаторных колоний было две наша, имени Гуревича, и вторая - имени Семашко. И нас, "гуревичей", и наших соседей, "семашек", дружно презирали все сокольнические ребята. За что? Вероятно, за то, что мы были ни то ни се, ни здоровые, ни больные, за то, что нас водили гулять парами, но более всего из-за лежавшего на нас подозрения в привилегированности. Большая часть санаторных ребят относилась к этому совершенно равнодушно, но некоторые - в том числе и я - воспринимали свое положение болезненно, мы ненавидели белые панамки, бунтовали против "мертвого часа" и мечтали удрать. Удрать куда глаза глядят - если нельзя домой, то в любую другую колонию. Но затем произошло событие, которое придало нашим туманным мечтаниям большую определенность, - у нас появился идеал.

Событием этим было появление в нашей колонии посланцев с Биостанции юных любителей природы.

О существовании Биологической станции, занимавшей две небольших дачи, голубую и белую, по Ростокинскому проезду, на самом берегу Яузы, мы слышали и раньше, но совершенно ею не интересовались. Наши гости, именовавшие себя "летучим отрядом", произвели полный переворот в умах. Отряд состоял из четверых босоногих ребят, точнее из одной девочки и трех мальчиков в возрасте от 11 до 13 лет, одетых не в "приютское", а в свое, домашнее, державшихся скромно, но с большим достоинством. Они принесли с собой стеклянные банки с аксолотлями и тритонами, горшок с росянкой насекомоядным растением Подмосковья, коллекцию ночных бабочек, тоже подмосковных, но таких, каких мы и не видывали, клеста в клетке и ученого ворона, который садился к своему хозяину на плечо и что-то говорил ему на ухо. Помню, что нас совершенно не агитировали и не уговаривали полюбить природу, а просто расставили на скамейках свои банки и клетки и очень немногословно отвечали на наши вопросы.

Летучий отряд, как и положено летучему отряду, пробыл у нас недолго, час или полтора, но к концу этого часа я уже твердо знал, что хочу я теперь только одного - любой ценой попасть на Биостанцию. Больше всего пленили меня не тритоны и ученый ворон, а сами ребята. Они разительно отличались от нас, "приютских", гордой свободой поведения и каким-то не определимым сразу, но ясно ощутимым внутренним единством. Было совершенно понятно, что эти ребята живут дружно, весело и интересно и что по сравнению с их жизнью наша санаторная есть не что иное, как жалкое прозябание.

Мы стали жадно ловить слухи о Биостанции, и все, что нам удавалось узнать, только разжигало интерес. Оказалось, что при Биостанции существует школа-колония, где живут такие же ребята, как мы, и кормят там такой же "пшенкой", как и нас. Но на этом сходство и кончалось, дальше начинались чудеса. Все без исключения колонисты - любители природы, их основное занятие - наблюдать жизнь животных и растений, поэтому ребят, не интересующихся биологией, попросту не допускают в колонию. В этом вопросе колонисты непреклонны, тут уж не помогают ни путевки учреждений, ни звонки ответственных товарищей. Кандидата берут на месячное испытание, после чего общее собрание, состоящее из колонистов, практикантов и педагогов, обсуждает, насколько удовлетворяет испытуемый требованиям колонии как товарищ и как натуралист. Затем вопрос ставится на голосование, принятое решение считается окончательным и пересмотру не подлежит. Общее собрание высший законодательный орган в колонии, взрослые имеют в нем одинаковые права с ребятами. Во главе Биостанции стоит знаменитый ученый Борис Васильевич Всесвятский, авторитет его огромен, но даже он никогда не посягает на права общего собрания. Колония делится не на классы и не на группы, а на кружки. Основных кружков четыре - птичники, водолюбы, огородники (они же ботаники) и насекомики - по-ученому энтомологи. Учатся ребята, так же как и мы, через пень-колоду, но знают гораздо больше нас. Есть несколько ребят необыкновенной учености, они говорят по-латыни, умеют фотографировать и делать порох. У колонистов есть свои лаборатории и типография, а дачи связаны между собой беспроволочным телеграфом.

Еще более интересные вещи мы услышали насчет порядков в колонии. Все колонисты равны между собой, у них все общее и нет никаких личных вещей. Нет секретов, обо всем открыто говорят на общих собраниях. Все должны работать на кухне и на огороде, а также вести и записывать свои наблюдения. Новичков не травят, девчонок не бьют, с ними дружат, и это не считается стыдным. Колонистов не водят парами, они ведут совершенно свободную жизнь, ночуют в шалашах, ходят в дальние экскурсии, и у них есть настоящие ружья. Они купаются в Яузе (нам это было запрещено), играют в футбол (нам это было опять-таки запрещено), и у них лучшая в Сокольниках детская команда. И, наконец, у них есть свое знамя, красное знамя.

Знамя вызывало у нас острую зависть. Пионерских отрядов тогда еще не было, и в Сокольниках весьма активно орудовали скаутские организации, за которыми стояли взрослые дяди, большие поклонники английского генерала Баден-Пауэлла. Эти организации имели своих сторонников в некоторых колониях, в том числе и в нашей, но ребята с Биостанции относились к скаутам иронически, и, как я потом узнал, между ними случались даже небольшие стычки.

Все, что я слышал о Биостанции, вызывало у меня восторг и священный трепет. Смущали меня сущие мелочи: как же это так, совсем без тайн и личных вещей? Но в конце концов личных вещей (да и секретов) было у меня так мало, что я шел и на это. Одним словом, я обрел жизненную цель, и ни одно из редких в то время свиданий с матерью не обходилось без моих настойчивых просьб забрать меня из санаторного рая и определить в юннаты. Поначалу мать об этом и слышать не хотела. Теоретически она стояла за трудовое воспитание (и даже со спартанским уклоном), но применительно к единственному сыну ее взгляды были не вполне последовательны: все-таки ребенок слабенький... Постепенно, шаг за шагом, мне удалось сломить сопротивление матери, но прошло еще немало времени, прежде чем моя мечта осуществилась. За это время я успел несколько раз побывать на Голубой даче и осмотреть все вольеры, аквариумы, террариумы, учебные ульи и посадки.

У одного из наших ребят старший брат был юннатом и вдобавок центрфорвардом футбольной команды. Братья виделись, и Юра (младший) познакомил меня с Володей. Юннаты играли в футбол на вытоптанной лесной поляне неподалеку от нас, и мы с Юрой при всяком удобном случае удирали через забор, чтобы посмотреть, как играют чемпионы. В Сокольниках футболом увлекались даже "костники", то есть ребята из костнотуберкулезных санаториев. Все дружно болели за "Олелес" - так называлась футбольная команда Общества любителей лыжного спорта - и за неимением лучшего "гоняли болфут". Болфутом назывался тяжелый, скатанный из тряпок мяч, а также, в целях конспирации, и сама игра. Линия ворот обозначалась двумя поставленными на попа кирпичами, и после каждого удара по воротам вспыхивали споры, одни до хрипоты утверждали, что мяч шел в верхний угол, "под самую планочку", другие вопили "штанга была!", кончалось это нередко потасовкой. Юннаты играли кожаным мячом, стареньким и много раз латанным, но настоящим. Играли босиком или в веревочных тапках - берегли обувь, да и самый мяч. Игра юннатов отличалась невиданной корректностью, они не "ковались", не ставили подножек и не устраивали свары из-за пустяков. Я был в восторге от бросков прославленного "кипера" Шуры Щеголева, падавшего "рыбкой" и бравшего неотразимые "пендели", от "свечек" левого бека Бори Гаврилова, от мастерской обводки Васи Малинкина и мощных завершающих ударов Володи Храповицкого. Но, пожалуй, самым привлекательным в этой команде был высокий спортивный дух, отсутствие мелочности и легкость, с которой ребята подчинялись суду рефери. За всем этим угадывалась какая-то совсем другая жизнь, более свободная, чем наша, и в то же время более организованная. А главное - я понимал это уже тогда - духовно более содержательная.

В школу-колонию при Биостанции я был принят только на другое лето; к тому времени колония сильно разрослась и занимала два больших дачных участка в конце 6-го Лучевого просека. На каждом из этих участков было по нескольку строений, в большинстве деревянных, но был и каменный дом, где помещались столовая, физический кабинет и фотолаборатория. Фасад этого дома выходил в цветущий сад, порученный попечениям кружка ботаников, и это был не простой, а именно ботанический сад, где все растения были посажены по продуманной системе и снабжены табличками с названиями по-русски и по-латыни. Кроме сада был еще огород, расположенный на территории самой Биостанции, в нескольких минутах ходьбы от колонии. Естественной границей огорода была Яуза - узкая, но глубокая, с крутыми глинистыми берегами, за Яузой начиналась "Швейцария" - пологий холм, с которого зимой катались на лыжах, и "Лосинка" - Лосиноостровский заповедный лес, где летом целыми днями пропадали наши птичники.

Не помню, проходил ли я столь пугавший меня испытательный срок и обсуждали ли меня на собрании. Кажется, нет. Вероятно, к тому времени права общего собрания были уже несколько урезаны. Но я видел - ко мне присматриваются. Слухи оказались верными, новичков здесь не травили. Но и не баловали. Мне была предоставлена полная возможность ознакомиться со всеми сторонами жизни колонии. Но не в качестве туриста. Меня заставили поработать. Я полол огородные грядки и подрезал кустарники в саду, чистил птичьи клетки и менял воду в аквариумах, помогал чинить ульи и колол дрова для кухни, словом, делал то же самое, что все остальные, с той лишь разницей, что я еще не наблюдал природу, а скорее сам являлся объектом наблюдения. Работал я на первых порах медленно и неумело, но не жаловался и не отлынивал; к концу первой недели мои пальцы были в волдырях и кровавых ссадинах, верхняя губа раздута от пчелиных укусов, кожа на носу и спине лупилась. Но при всем при том спал я как убитый и аппетит у меня был превосходный.

Через неделю я окончательно убедился, что примерно девяносто процентов рассказов о порядках и нравах колонии - чистая правда. У колонистов действительно было "все общее". На рубахи и трусы это правило не распространялось, но уже башмаки, которых не хватало, фактически находились в общественном владении. Это не значит, что какие-либо вещи насильственно отчуждались в пользу коллектива, происходило это само собой. Прожив несколько дней в колонии, я уже не мог себе представить, чтобы у кого-то из колонистов, в том числе и у меня, была бы какая-нибудь вещь - к примеру мяч, фотоаппарат или интересная книга - и ею не пользовались бы все, кому она нужна. Существовал неписаный, но неуклонно соблюдавшийся закон, согласно которому все родительские и иные частные приношения сдавались в общий котел и затем распределялись поровну между всеми. Помнится, я был очень удивлен, когда на второй или третий день пребывания в колонии, явившись в столовую к утреннему чаю, нашел рядом со своей кружкой четверть бублика и крохотный кусочек пирога с повидлом - это была моя доля из "общего котла". Некоторым родителям этот обычай не очень нравился, но ни у кого из колонистов он не вызывал сомнений. Большая часть ребят была разлучена с родными, одни приехали издалека, у других родители воевали на фронтах гражданской войны, многие осиротели, - и считалось несовместимым с духом колонии, чтобы кто-нибудь из ребят оказался в худшем, а главное, в неравном положении по сравнению со своими товарищами.

Точно так же не далеким от истины оказался некогда напугавший меня рассказ об отсутствии секретов. Не то чтоб они были запрещены, просто в них не было особой нужды. Между колонистами и руководителями не было антагонизма, не было его и в своей среде. Конфликты возникали редко и обычно разбирались на собраниях, где все высказывались прямо и откровенно. Иногда на обсуждение выносились проблемы довольно интимного свойства, но обсуждались они с таким тактом и доброжелательством, что это нисколько не походило на "проработку". Кстати, и слова такого мы не знали. На общих собраниях руководители старались не выделяться, и если выступали в прениях, то, так сказать, на общих основаниях. Это были умные и интеллигентные люди, педагоги по призванию, а не по стечению обстоятельств, я ощущал их влияние, но никогда не ощущал их власти, пожалуй, только Борис Васильевич вызывал у нас некоторый трепет. Но Бориса Васильевича мы видели далеко не каждый день, а из сотрудников Биостанции ежедневно встречались только с так называемыми практикантами - молодыми парнями и девушками, руководившими кружковой работой. С практикантами у нас были отношения самые простые и товарищеские, и их образ жизни мало чем отличался от нашего.