Ведьмин путь

– Если бы вы пришли в другое время и с другим предложением, я бы не отказала, - ответила честно.

– Я скучаю по тебе, - вздохнула Верховная после паузы и сжала мой локоть.
– Скучаю не по ведьме, а по человеку. Ты была такой солнечной, светлой, отзывчивой, щедрой на случайные улыбки, тепло и доброе слово... И я надеюсь, что однажды ты вернешься. И к нам, и к себе прежней.

Зря, чуть было не возразила я, но промолчала. Не хватало еще нарваться на нотацию, ввязаться в спор, а потом обнаружить себя в компании наставницы за чашкой чая и философской беседой о "быть или не быть", а если быть, то как... Хватит на сегодня.

– Провокация провалилась, - констатировала я, - давайте расходиться, Надежда Васильевна. Вы - человек весьма занятой, а у меня, знаете ли, с некоторых пор режим.

Она снова посмотрела на меня, как на дитё малое, с ноткой сожаления, и, кивнув, провела левой ладонью по воздуху, открывая портал в свой офис в краевой столице. Я наблюдала за ней с неприкрытой завистью и злостью на судьбу. Когда-то и я так умела...

– Злат, - сказала Верховная напоследок тихо, - я ничего не предлагаю и ничего не обещаю. Ни следующих подобных дел, ни пересмотра приговора. Даже если докопаешься до истины, даже если найдешь возможного виновника пропаж... Здесь и сейчас я предлагаю тебе просто встряхнуться, отключиться от проблем и открыть в себе новый источник силы взамен потерянного. И вспомнить, кто ты. А ты - ведьма. Даже без силы "угля". Не забывай об этом. И береги себя.

Надежда Васильевна ушла, растворившись в морозном воздухе, оставив после себя облачка пара от последних слов и тающее мерцание охровой "двери". Я помялась, сжав в руке конверт, подождала - не то подставы, не то иного чуда - и быстро отправилась домой. Почти бегом, но всё такая же незаметная, как прежде.

Дома - в однокомнатной судии на окраине, что я снимала на "пенсию по инвалидности" плюс добавочные за "боевые заслуги", выбитые для меня Верховной, разумеется, из жалости, - было темно, холодно и отвратительно пусто. Яркий свет я не любила, обходясь торшером, отопление еще не дали, а ждать меня некому. Кроме... Включив свет в прихожей, я с раздражением заметила, как мое отражение сменяется чужим. Конверт выпал из моих дрогнувших рук. Ненавижу...

– Привет, подруга, - улыбнулся из зеркала сутулый паренек с зализанными назад темными волосами, высоким лбом и неприятно прищуренными бесцветными глазами.

– Сгинь, - буркнула я, снимая куртку.

– Ты поедешь, - заметил он невпопад.

– Исчез!

– Ах, какие мы сегодня нервные!
– ухмыльнулось мое безумие.
– А всё из-за совести, да? Говорят, порой она портит убийцам жизнь. Вон, Раскольников из-за нее на каторгу пошел, а ты...

– Заткнись!
– я едва удержалась от желания швырнуть в него снятым ботинком. Не поможет, только чужое имущество испорчу.

– Ладно-ладно, - он миролюбиво поднял руки, - я пришел, только чтобы сказать. Ты поедешь. Ты засиделась. Закислилась. Забыла, что значит быть ведьмой. Ты поедешь - и наживкой станешь добровольно, - лишь бы вспомнить. Забыться. И забыть.

Я молча отвернулась. Сняла второй ботинок, поставила обувь на полку и подняла конверт. Замерзшие без перчаток руки покраснели и мелко тряслись. Поеду - не поеду, какая разница...

– Ушел, - попросила я устало.

Парень помедлил - и растворился в зеркальном отражении прихожей. Я почувствовала, как мой затылок перестал буравить чужой взгляд, и обернулась. И снова - я. Длинные красно-рыжие волосы, собранные в неряшливый хвост, лицо - в крупных веснушках... и не только лицо. "Солнышко тебя поцеловало", - говаривала Верховная. А я думала, что поцелуями дело не обошлось. Солнышко меня изнасиловало, со вкусом, не раз и без фантазии.

Погасив свет в прихожей, я прошла на кухню, включила чайник и взобралась на подоконник. Квартиру неплохо освещали многочисленные многоэтажки-"муравейники", уличные фонари и собственно чайник. Обняв колени, я бездумно смотрела то на улицу, то на лежащий передо мной конверт. Сиял свежий снег, и уличный свет отражался от низких туч, разгоняя густой вечерний мрак. И выплетая из бликов слабое силуэтное отражение меня в темном окне. Сейчас - меня...

Эта дрянь обнаружилась три года назад. После острых приступов вины, ужаса с прижиганием "угля" и ярости от потери силы и привычной жизни я впала в бессильное отчаяние, спряталась от всего мира, разговаривала только с собой... И так и обнаружила - что не только с собой. Кто-то из наблюдающих об этом прознал, доложил Верховной, а она сразу собрала консилиум.

Через два месяца исследовательских пыток и бесконечных изучений ведьмы, работающие со сферой души, постановили: я не одержима, ни духом убитого, ни чьим-либо еще. Но из-за шока и затяжного стресса слегка тронулась умом, и у меня развилось оригинальное раздвоение личности. Пассивное, безопасное и статичное. Сформировавшись в некий рудимент, частичка моей личности и души застыла в одном образе, никак себя не проявляла (кроме глупых разговоров через отражающую поверхность) и не эволюционировала. К счастью. И от меня отстали, велев раз в полгода проходить осмотр. На всякий случай.

Говорят, совесть - это умение выносить мозг самому себе. А я ухитрилась вынести не только мозг. Без анестезии провела трепанацию души, а исцелиться после не смогла.

Конверт притягивал, но я стойко его игнорировала. Заварила травяной чай, нашла в буфете пару последних пряников и вернулась на подоконник. Снова посмотрела на конверт и вздохнула. Глупо в моем положении ждать чуда, но что-то внутри его ждало. И рефлексы ждали, что вот-вот из "угля", источника силы, появится первая информация - о прошлом, настоящем и немного о будущем... Но источник иссяк, доступ к чудесам прижгли... Значит, пора спать. И жить, как прежде.

Открыв окно, я без сомнений швырнула подачку Верховной в снежно-осеннюю ночь. Магическая вещь всегда возвращается к своему хозяину... Закрыв окно, я одним глотком допила чай, разделась, поправила сбитые за ночь простыни и легла спать. Доброй ночи, Злата... Нет, врать нехорошо. Просто ночи. О том, что что-то может быть добрым, я давно и успешно забыла. На всякий случай.

...Первая метель танцевала на узкой улице, срывая с деревьев зеленые листья, путаясь в жухлой траве. Темная сгорбленная фигура сидела, привалившись к стене дома, обняв колени и запрокинув голову. Потрескавшиеся губы, белое лицо, лохмотья плаща, босые ноги. Кровь на свежем снегу.

Я подошла ближе, и фигура шевельнулась. На меня уставились глаза - черные, бесконечно уставшие, голодные, сумасшедшие. С минуту мы молча смотрели друг на друга, а потом она пробормотала:

– Уходи. Уходи отсюда. Не смотри. Не видь. Ты не та. Не надо тебе здесь быть и меня видеть. Слышишь?
– и истошно взвизгнула, приподнявшись: - Пошла прочь, коли жизнь дорога! Убирайся! Убирайся! Убирайся!..

...и я проснулась. Комнату заливало обманчиво теплое солнце, одеяло валялось на полу, и страшно хотелось пить. А руки и ноги были ледяными, словно...

Сев, я обняла колени. Не может быть... С "углем" я потеряла способность - и право - видеть вещие сны. И ладно, сон про будущее, такие и обычные люди видят. Этот сон - из прошлого. Я насмотрелась их предостаточно, чтобы распознавать мгновенно. Старое, очень старое прошлое, не год и не два...

Подтянув одеяло, я поправили подушку и выругалась. Из-под подушки выглядывал приснопамятный конверт. Дражайшая Надежда Васильевна, черт бы вас побрал... И руки зачесались взять. Вскрыть, проверить догадку о сне... Я закрыла глаза и восстановила картинку - дом, фигура, метель. Сосредоточившись, прочитала и адрес - Дружбы, 13. А что если...