Вегетация

— Да, — подтвердил Типалов. — Зелёные — заброшены. По ним можно и не пройти, если старые и заросли хламником. Жёлтые — используются сейчас, но по ним перемещается техника, и там рисково. Красные — магистральные, для больших лесокараванов. На красные трассы лучше не соваться, их регулярно протравливают кислотой, чтобы ничего не росло, и там дышать вредно.

— Да как это всё запомнить-то, Егор Лексеич? — весело огорчилась Талка, крепкая молодая и глазастая бабёшка, звали её Натальей Назиповой. — Одна путаница… Если, мужики, кто чё понял, дак я лучше при таком буду!

— Давай при мне, не пропадёшь! — тотчас встрял шутник Матушкин.

— Ага! — скептически согласилась бойкая Талка. — Ты-то чё соображаешь, Витюра? Ты же на столовке разнорабочий!

— Ну и чё? Дров ни полена, зато хуй до колена!

В мотолыге засмеялись, даже Егор Лексеич как-то утробно хрюкнул.

— Борзые вы ребята, гляжу, — заметил он и повернулся к третьей тётке, что сидела с краю и, похоже, всех побаивалась: — А ты чего молчишь? Как зовут?

— Булатова Вильма, — еле слышно произнесла тётка.

— Чё за имя такое? — буркнул Калдей.

— С картой понятно?

— Я знаю карту, — сообщила Вильма. — Я уже была на командировке.

— А чего не призналась, когда я спрашивал? — удивился Егор Лексеич.

Вильма зажато молчала, уставившись себе в колени.

— С кем из бригадиров ездила?

Вильма поколебалась.

— С Обрезом, — выдала она. — Мы за Красным Яром рубили.

— Обрезкин Артур Данилыч, — тихо подсказал Типалову Фудин. — Он на Московской живёт…

— Знаком я! — оборвал его Типалов.

Мотолыга, колыхнувшись, притормозила.

— Лексеич, трасса! — через плечо бросил Холодовский.

Егор Лексеич поднялся с места и полез к водителю. Просека вливалась в большую лесную магистраль.

Эта трасса рассекала лес как река — широкая и укатанная. Красной она была не только на карте. Такие дороги регулярно разглаживали грейдерами и поливали кислотами, чтобы ничего не росло. Грунт приобрёл кирпичный цвет, болезненно контрастирующий с живой и переменчивой зеленью леса.

Холодовский уже взялся за рычаг, но Типалов предостерёг:

— Погоди, Саня. Дозорный летит.

Высоко над трассой, стрекоча, пронёсся маленький винтовой коптер. Все лесокараваны всегда гнали перед собой наблюдателя — на тот случай, если впереди упавшее дерево, авария или какой-нибудь спятивший чумоход.

— Пропусти, и поедем. Нам два километра, затем отворот влево.

Егор Лексеич хлопнул Холодовского по плечу и полез обратно к бригаде.

— На магистраль вышли, — пояснил он. — Запоминайте, главное правило здесь — никому и никогда не загораживать путь. Иначе грохнут.

За дальним поворотом нарастал глухой рёв, а потом показался могучий тягач — многоосный балластный буксировщик. Его прямоугольная кабина выдвигалась вперёд, будто в неимоверном усилии. Спаренные колёса курились багровой пылью. Из задранной выхлопной трубы валил синий дым.

Тягач прополз мимо стоящей мотолыги, и на мгновение лучи солнца сквозь окна пробили его пустую кабину навылет. Вся лесная техника китайцев была беспилотной, и буксировщики тоже. Ревущий робот-тягач словно бы не обратил внимания на старую мотолыгу, не признавая её ровней. За тягачом, бурно клубясь, волоклось бурое и длинное пылевое облако, и в нём как тени замелькали грузные автовагоны-думпкары, доверху загружённые чурбаками. Караван пёр по трассе с неумолимостью лавины. Равнодушный беспилотный буксировщик своим бронированным рылом сокрушил бы любое препятствие и столкнул бы обломки в сторону, чтобы довести своё стадо до цели.

Люди в мотолыге поднялись на ноги, наблюдая за лесокараваном. Это зрелище впечатляло, но ни для кого не было новым. Караваны с древесиной шли на комбинат безостановочно, днём и ночью. Те, которые прибывали с запада, с диких хребтов, пересекали мёртвую часть города двумя потоками, устремляясь к мостам на комбинат.

Егор Лексеич подумал, что сейчас самое время дать бригаде накачку.

— Так и живём, братцы, — горько сказал он. — Кланяемся… Не страна у нас, а китайский лесоповал. Нас даже не грабят — нас ебут как сучью морду. Так что помните: «вожаков» валить — значит родине помогать.

10 Промзона

Этот выход с территории комбината никто не охранял — он вёл в гущу радиоактивного леса. В заборе из колючей проволоки были ворота с калиткой, а на столбе висела жёлто-чёрная табличка с предупреждением об опасности. Серёга отодвинул засов на калитке и первым пошагал вперёд.

Лес тихо поднялся весь сразу, высокий, словно волна цунами, и затопил дорогу мягкой тенью. Впрочем, это был старый лес, мощный, устоявшийся, с воздухом и просветами. Под ногами на взломанном асфальте хрустел опад: бурая хвоя, шишки, пожухлые листья, хворост. Проплыл мимо брошенный автобус на обочине: весь в грязных потёках от дождей, колёса спущены, за мутными стёклами — зелень кустов, растущих прямо в салоне. Митя смотрел по сторонам, смотрел на Серёгу, а Серёга не оборачивался, думая о своём. Митя понял, что знает, о чём размышляет брат. О той чёрненькой девчонке с хвостиком. Вчера Серёга показал Мите в своём телефоне сто миллионов фоток этой девчонки. Да, Серёга устроил это путешествие ради своей подружки, а не ради брата. Ну и что? Митя не обижался. Ему хотелось, чтобы у Серёги всё сложилось хорошо.

— Рюкзак по очереди будем нести, — буркнул Серёга. — Я не ишак.

— Далеко нам идти?

— Километров десять, а то и побольше.

Время от времени Митя замечал в лесу следы былой промышленности: то какое-нибудь бетонное сооружение, то облезлый бульдозер, то трубопровод на решётчатых опорах, то полуразрушенный железный ангар.

— Это тоже ещё зона завода? — спросил Митя.

— Хе! — воскликнул Серёга. — Да тут везде зона комбината! Он же охуеть какой с размера! Там, где мы сейчас работаем, — может, четверть с того, что было, может, и меньше! Сколько уж китаёзы решили переоборудовать. А всё остальное под лесом лежит!

Внезапно лес расступился, и Митя увидел два грандиозных комплекса доменных печей — точно ступенчатые храмы, затерянные в джунглях. На всех ярусах обоих комплексов, на спутанных переплетениях конструкций торчали ёлочки и берёзки; с массивных балок и площадок свисали корни деревьев и волосатые пласты почвы. Над катастрофой весело сияло солнце. Казалось, домны ухнули в прошлое на столетие, но этого никак не могло быть.

— Просто Атлантида, — признался Митя.

Вид индустриального величия, безмерно сложного в своём изначальном предназначении, а теперь бессмысленного, будто забытая клинопись, поражал воображение Мити. Лес, точно океан, топил былые достижения цивилизации, и на первый взгляд казалось, что это распад существования, что простота тихо и неумолимо поглощает сложность. Однако Митя откуда-то знал, что на самом деле всё не так. Это не лес вырос на заводе, а многомерность вбирала в себя то, что ограничено всего тремя измерениями. А Серёга промолчал. Он никогда не слышал слова «Атлантида». Да и похер. У городских свои заморочки.

Они шли дальше по территории комбината мимо руин, и Серёга порой сверялся с картой в телефоне. Каменные и металлические развалины то почти исчезали в дикой зелени, то мощно выпирали на свет, не желая растворяться в чуждой среде. Завод казался безвозвратно мёртвым, а лес — вечно живым.

Серёга сплоховал только один раз — вывел их обоих в длинную полосу пушистых пихточек чуть выше человеческого роста. Пихточки росли редко и почти не мешали идти. Серёгу нисколько не насторожило, что слева и справа в земле мелькали концы шпал: ну, старые железнодорожные пути, и всё. И ещё слева тянулась стена цеха, покрытая сизыми пятнами лишайников, а справа стояла ограда из бетонных плит, увешанная побегами жимолости. И вдруг впереди что-то громыхнуло и тяжко заскрежетало. Над цехом взлетели птицы.