Веха
Шрифт:
01.04.2015 год.
Веха!
Начало пути!
Часть вторая!
Как дед Ярёма рассказывал всякие байки и истории, никто из наших односельчан не мог. И главное то, что слушали его с удовольствием и взрослые, и особенно мы, детвора. Обычно он рассказывал нам сказки, и приключения, которые произошли с ним за его долгую, и интересную жизнь. По крайней мере, нам так казалось. Самое интересное было то, что он мог рассказать так историю, над которой надо было плакать, что все хохотали до слёз. Поэтому мы и ради этого бежали к нему в ночное, чтобы посидеть с ним возле костра, поесть печёной в золе картошки, и кусочки поджаренного на огне сала, что было невероятно вкусно в тот момент. Кроме этого, он обязательно разрешал нам уже под утро, покататься на конях без всякой упряжи, а это тоже было классно. Ещё мы с удовольствием мыли коней, причём не только мальчишки, но и девчата. Приходили в ночное и
Конюшня от нашей деревни находилась недалеко, всего около километра, но мы решили переждать непогоду у деда в его конуре. Гроза набирала силу, и дождь уже просто лил, как из ведра, а молнии блистали со всех сторон. Раскаты грома, невольно, прижимали нас к земле. В этот момент я невольно вспомнил о своём отце и брате. Они, скорее всего, ещё не успели добраться до города. Дед Ярёма налил нам всем в кружки кипятка и, продолжая бурчать на нас, улыбаясь в свою бороду, сказал, чтобы мы, обормоты, не спешили пить кипяток.
Посматривая слегка иронично на нас, он присел на кусок бревна, и протяжно сказал. – Да! – после чего погрузился в какие-то свои воспоминания.
Такое с ним бывало часто, и в этот момент было бесполезно его о чём-нибудь спрашивать. На столе у него лежал кусок сахара с кулак, мы его порубили на мелкие кусочки огромным ножом, и тоже расселись кто куда, потягивая горячий чай, чтобы быстрее согреться. На стене у него висела старая берданка, а на полке стояли ровным рядком несколько металлических гильз с зарядами. Мы знали, что там вместо дроби насыпана крупная соль, которую привозили для коров, и не только для них. Почти все те, кто работал на ферме, брали эту соль и домой. От разгорячённых тел над нами образовалось небольшое облачко от пара, исходящего от мокрой одежды и наших тел.
– Дед, а дед! – вдруг не выдержал Данила, тоже мой одногодок, он жил на другом конце деревни, ближе к погосту. – Расскажи нам, как ты ездил на север, на заработки!
Когда-то, ещё при царе, Ярёма ездил в Архангельскую губернию на заготовку леса. Их тогда нанимал какой-то купец из Почепа, пообещав им хороший заработок. Приехал дед оттуда с перебитой ногой, которую таскал за собой так, что мы его, между собой, прозвали руб-пять!
Очнувшись, как бы выйдя из небытия, Еремей посмотрел на нас, а затем перевёл взгляд на открытые ворота, через которые было видно, что дождь стал стихать, да и небо стало проясняться, и сказал. – Значит так, ребятки! Сегодня уже некогда мне с вами лясы точить, да и рассказывал я вам про это десяток раз, но когда навестите меня в ночном, то я вам расскажу. Только теплее одевайтесь, а то ночь-то прохладной будет после дождя!
Действительно, через несколько минут дождь вообще прекратился, и даже выглянуло солнце, радостно постучавшись в окошко каптёрки деда. Поблагодарив Еремея за чай, мы, весело, выбежали из конюшни и припустили к себе в деревню.
После дождя стало парить, земля была тёплом, отчего и вода в лужах также источало тепло. Бежать босиком было легко и приятно и, радуясь вместе с солнышком тому, что после такого дождя воздух стал чистым и прозрачным. На западе, над Балыками, повисло огромное коромысло-радуга. Солнце перевалило через полдень и приближалось к этой самой радуге, приближая, таким образом, и вечернюю зарю. Во рту у нас не было за весь день ничего, кроме утреннего молока с хлебом, да чая от деда Еремея, поэтому и мысли у нас были только одни, чтобы быстрее добраться до дома, и поесть. После этого мы договорились бежать на речку порыбачить! После такой грозы клёв должен быть отменным, но всему этому не суждено было сбыться.
На полпути к своей деревне, нас перехватил председатель нашего колхоза, Пётр Емельянович, на своей двуколке, запряжённой вороным конём. Он до такой степени был горячим, что не стоял на месте, перебирая ногами и, молотя копытами по жидкой грязи. Наш председатель был лет сорока по возрасту, чистый казак-рубака, во времена гражданской войны воевал под командой Щорса, коммунист фанат, не терпящий несправедливость, и не любящий лодырей. Таких он, не стесняясь, сёк своей плёткой по чём попадало. Его побаивались, но и все в округе уважали.
– Так, лоботрясы! – закричал он, поравнявшись с нами. – Нечего по лужам бегать! Разворачивайтесь и на ток, зерно надо спасать! Дождь подмочил края, вот теперь надо его лопатить! И быстренько!
Потом он обратился ко мне, смерив меня своим взглядом и добавил. – Павел будет старшим, а на току его мать сегодня за бригадира, так что там и покормит вас!
Сказав это, он отпустил поводья, и вороной понёс его в сторону нашей деревни, скорее всего, проверить сенокос, да убранное сено в стогах!
Все планы наши рухнули, но делать было нечего. Нрав у Петра Емельяновича был крутым, и он не разбирался, кто перед ним стоял, взрослый
дядька, или пацан, как мы. Лупил он и девчат по задницам, а нас, пацанов, норовил хлестнуть по голым плечам.Всё то, что мы намечали с друзьями, провалилось, и мы повернули обратно в сторону Беловска. На ток прибежали минут через десять, где мы и попали в руки моей мамы! На току уже была почти вся молодёжь, были там и наши Александр, с Дусей. Дома оставались только Ваня и Ксения, за которыми присматривала соседская бабушка, образовав что-то типа приличного детского сада прямо на улице, где и играли все маленькие детки, копошась вместе с живностью, но не в грязи, коей на улице было в достатке, а на бугорке, поросшей зелёной травкой! С нею рядом, на бревне, лежащем прямо на земле возле соседского дома, сидели ещё человек пять таких же дремучих бабушек, которые судачили между собой, вспоминая свою молодость!
Мать, едва мы появились, потащила нас под навес, где был организован стол, что-то типа полевого стана. Здесь в основном и обедали все те, кто работал здесь на току, да и не только!
Чуть в стороне от нас, ближе к колхозному двору, стоял единственный трактор на железном ходу. Тракторист, дядя Стёпа, весь вымазанный до неузнаваемости, пытался его завести, но всё было тщетно, и он крыл всю округу отборным, деревенским матом, загребая в кучу и чертей, и матерей, и царей. Вообще мат у нас, повсеместно, был вроде фольклора, матерились буквально все, даже женщины крыли налево и направо! Молодёжь побаивалась взрослых, но когда оставались своей компанией, то тоже забывали другой язык! Наш отец, матерился очень редко, мать вообще никогда не говорила матерных слов, мой брат Александр, тоже не ругался, и всегда краснел, если в его присутствии начинали лить брань. Зато Василий крыл по полной, отец его ругал за это, но потом махнул рукой. Мы с пацанами тоже ругались между собой, пытаясь подражать взрослым, но боялись получить подзатыльник от взрослых, которые сами же, и не обращали внимания на присутствие детей, произнося маты по любому поводу. Как говорили взрослые – для красного словца!
Мать налила нам борща и поставила миску с нарезанными ломтиками жёлтого, устаревшего сала, которое я просто обожал. Потом нарезала нам по ломтю ржаного хлеба, и ушла на ток, приказав нам, чтобы шли тоже после того, как пообедаем.
Управились мы мигом, и уже минут через пятнадцать, взяв деревянные лопаты, ворошили вместе со всеми подмокшее зерно, которое очень быстро подсыхало на открытой площадке, продуваемой небольшим, тёплым ветерком. Зерно, если его оставить сырым, очень быстро начинает нагреваться и тлеть, превращаясь в синеватую массу, которую даже скотина ест с большой неохотой. Поэтому наш председатель и гнал всех на ток, чтобы ничего не пропало из нового урожая, который свозили с полей. Чтобы попасть на открытый ток, зерно, вернее снопы с колосьями, в которых и было зерно, сначала на отдельной площадке молотили специальными цепями, выбивая, собирали и переносили под навес, где и находился ток. Только после того, как зерно подсыхало до нужной кондиции, его рассыпали по мешкам и отвозили в город, где сдавали в государственные закрома, согласно плану продразвёрстки. План был на первом месте, и только лишь, выполнив его, начинали засыпать на семена и на другие нужды в свои амбары. Процесс этот был очень утомительным и ответственным, поэтому каждая минута была на вес золота. Отпустили нас тогда, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Парни и девчата отправились на танцы в Близнецы, а мы, подождав мою мать, отправились домой. Усталость валила с ног, поэтому ни о каком ночном не было и речи. Я вообще валился с ног, сон наваливался на меня со страшной силой, и я ничего не мог с этим поделать. Всю дорогу я шёл, держа мать за руку, а ноги заплетались. Этот несчастный километр казался для меня путь в целую жизнь. Я видел впереди дома нашей деревушки, но они никак не желали приближаться. Едва я попал во двор, то сразу же полез на сеновал и мгновенно уснул, не обращая внимания на то, что мать звала вечереть, так у нас называли ужин. Время было около девяти вечера и, хоть на улице ещё и было видно, но через некоторое время темнота проглотила всю деревню. Сквозь сон я ещё какое-то время различал брехню собак, блеяние овец, мычание коров и кудахтанье, устраивавшихся на ночлег курей и прочей живности. Но скоро и это всё затихло в моём сознании, и я провалился в черноту.
Проснулся я тогда, когда стало светать, но не из-за этого, а из-за того, что петухи стали орать по всей деревни. Особенно наш петух, а их, кстати, у нас было пять штук, орал особенно звонко. Я всегда на него сердился, но потом, очнувшись ото сна, благодарил его за то, что не дал мне проспать восход солнца. Сегодня погода была пасмурной и прохладной. Я вспомнил, как дед Еремей предупреждал нас, чтобы потеплее одевались, если пойдём в ночное и улыбнулся.
– Вот старый! – подумал я, выглядывая из своего укрытия на сеновале. – И откуда он узнал, что сегодня будет прохладно? Вчера ведь даже после дождя и то парило!