Вернейские грачи

— Примерно так, сударыня, — кивнул священник.

Девочка покраснела.

— Видишь, Ксавье, я тебе говорила, не следовало нам сюда соваться… — прошептала она.

Но тут Ксавье резким движением вытащил, наконец, из-за пазухи сложенную вдвое тетрадь, из которой посыпались открытки. Стая белых голубей усеяла комнату.

Девочка со всех ног кинулась подбирать открытки, в то время как мальчик запальчиво совал под самый нос госпоже Фонтенак тетрадку, на обложке которой старуха увидела отпечатанную таблицу умножения.

— Это что же такое? Умножение?! — изумилась она.

— Это «Тетрадь Мира», можете сами убедиться. Вы не смотрите, что здесь таблица умножения… Вот здесь, на этих страницах многие записывали свои мысли и свои мнения. А здесь подписывались и давали деньги и покупали наши открытки. Нам давали и по триста и по пятьсот франков, честное слово. — И Ксавье, развернув тетрадь, тыкал пальцем то в одну, то к другую строчку, стараясь обратить на них внимание старухи.

— Дай-ка взглянуть, кто и что тут пишет! — Священник нагнулся над тетрадкой. — Ото, как много подписей! Господин Гомье, аптекарь, — пятьсот франков. Булочник Леду — четыреста. Учительница, мадемуазель Венсан, — сто семьдесят. Начальник станции, Фламар, — двести. Гм… знакомые все люди… Давно только я не видел их в церкви… Этот Фламар! Ему давно пора бы подумать о спасении души, а он, видите ли, записался в коммунисты!

Прищуренные глаза девочки вдруг расширились, блеснули гневом.

— Дедушка Фламар очень хороший, — сказала она высоким, дрожащим голосом. — И вы про него, пожалуйста, не говорите ничего дурного, господин кюре. Мы носим наши тетрадки и собираем подписи, и мысли, и мнения людей, чтобы все могли договориться. Договориться о том, чтобы на земле было спокойно, чтобы люди больше никогда не воевали… И чтобы все были счастливы. И вы, и мы, и госпожа Фонтенак…

— Гм… Значит, чтоб и я была счастлива? — глумливо повторила госпожа Фонтенак.

— Да. И чтоб другие на свете тоже были счастливы, — продолжала девочка. — Знаете, нам очень многие давали свои подписи. Корсиканка собрала уже много денег… Ух, наша Корсиканка умеет говорить с людьми! — с гордостью прибавила она.

— Корсиканка? — подняла бесцветные брови старуха. — Что это еще за Корсиканка?

— Это… это прозвище. Так у нас прозвали Клэр Дамьен, нашу подругу. Она у нас в Гнезде «старейшина».

— «Старейшина»? — усмехнулась госпожа Фонтенак. — Что ж у вас и «совет старейшин» имеется? Как при Директории? — она иронически взглянула на девочку.

— Нет, у нас не как при Директории, — нехотя объяснила девочка. — У нас свой совет, из грачей, но мы их в шутку прозвали «совет старейшин». В совет входят все наши старшие ребята…

Священник с любопытством прислушивался.

— Как фамилия этой вашей «старейшины»? Дамьен? — спросил он. — Она, что же, родственница или однофамилица полковника Дамьена? — Он нагнулся к хозяйке и шепнул: — Это был, конечно, не настоящий полковник, а партизанский.

Девочка расслышала шепот и покраснела от негодования.

— Клэр — дочь героя-полковника Дамьена! Ее отца знает вся страна! Он погиб за свободу Франции! — с жаром выкрикнула она.

Госпожа Фонтенак вскинула руки.

— Вы только посмотрите на нее! Вот вам и готовый агитатор! — Она обратилась к девочке: — Нет, милочка, здесь тебе не придется произносить твои речи. Советую тебе пойти лучше в церковь, к кюре Дюшену, и помолиться как следует, чтобы бог тебя вразумил и простил. Да и всем вам следует помолиться об отпущении грехов! — возвысила она голос. — Пускай люди возьмутся за ум, иначе это может им дорого обойтись. Возмутительно! Захватывают чужие земли, устраивают на заводах разные стачки и забастовки, требуют, чтобы мы терпели все их безобразия, а потом еще заставляют детей заниматься политикой! И чему только вас обучают в вашей так называемой школе? — повернулась она к мальчику. — Воображаю, какие идеи преподает вам ваша начальница госпожа Берто!

— Боюсь, я, кажется, явился не вовремя, — произнес вдруг совершенно незнакомый голос, резко выговаривая французские слова.

Присутствующие разом обернулись. На пороге стоял, наклонив блестящую, точно отполированную, голову, американский офицер.

ПОКУПАТЕЛЬ РЕМБРАНДТА

— Госпожа Фонтенак, разрешите представиться: капитан Вэрт, к вашим услугам, — офицер легко поклонился.

Священник ответил ему глубоким поклоном и весь так и засиял улыбками. Мальчик и девочка стали потихоньку подвигаться к двери. Но офицер вдруг обратился к ним:

— Куда же вы уходите, молодые люди? Ведь вы, я слышал, выполняете общественное, так сказать, поручение? Вот я вижу здесь голубя мира. — Он поднял с пола открытку. — Знакомая птица… Ба, да тут и стихи написаны?.. — Он прочел вслух:

О мир! Прекрасный мир! Тебя изображают Голубкой чистою и белою как снег. Пусть тучи неба нам не закрывают, Война — несчастье страшное для всех. И те, кто хочет, чтоб была война, Заслуживают смерти без пощады. Нет, больше мама плакать не должна! Нам нужен мир, и нам войны не надо! Пусть будет мир, чтоб мы всегда могли Смеяться, петь, играть и веселиться… Лети, наш клич, во все концы земли, Чтоб все мы взяться за руки могли И в хороводе мира закружиться! [2]

2

Стихи двенадцатилетнего мальчика-парижанина Андрэ Жамэ.

Офицер читал нараспев, как опытный декламатор, но в его интонациях звучала ирония. Мальчик и девочка закусили губы.

— Гм… Отличные стихи… Значит, те, кто хочет войны, заслуживают, по мнению автора, «смерти без пощады»? — спросил офицер, кончив чтение. — Кто же этот «беспощадный» стихотворец? А? — обратился он к ребятам.

— Это… один наш парень, — с усилием выговорил мальчик. — Он еще маленький, но хорошо пишет стихи.

— Очень, очень интересно! Почему же вы хотите уходить, не выполнив поручения? — продолжал Вэрт, похлопывая себя светлой замшевой перчаткой по брюкам. — Почему вы покидаете эти… мм… гостеприимные стены?

— Да здесь ничего не дают. Только бранятся. Мы пойдем. — Мальчик пригладил вихор, но он снова воинственно встал у него на макушке.

Капитан взглянул на священника. Тот смущенно потупился. Капитан взглянул на госпожу Фонтенак, и старуха вдруг почувствовала себя виноватой и безнадежно отсталой.

— Нет, друзья мои, не торопитесь уходить! — обратился Вэрт к грачам. — Ну-ка, дайте мне вашу тетрадь, юноша! Да чего же вы боитесь? — усмехнулся он, заметив, что мальчик крепко прижал тетрадь к себе и подался к двери. — Давайте вашу тетрадь! Ведь мы тоже хотим подписаться и дать вам денег, — американец уверенным жестом вытянул из рук Ксавье тетрадь. — Гм… посмотрим, посмотрим… «Я стою за мир, потому что я молод. Франсуа Пивер». «Прилагаю при сем сто пятьдесят франков. Это скромная лепта. Но я хочу, чтобы наши дети могли не бояться атомной бомбы. Жюстина Дагобер». Так, так… «Три моих сына участвовали в прошлой войне. Один был убит, другой попал в плен, третий стал калекой. Еще был убит мой брат. Я больше не хочу войн. П. Фламар». А вот женский почерк. Так и есть, это пишет женщина, госпожа Меню, вдова. «Моего мужа не стало во время последней войны. Я осталась одна с четырьмя детьми. Поэтому я стою за мир, я хочу, чтобы у всех было спокойно на сердце…» Очень, очень трогательно! И что же, много таких тетрадок ходит по городу? — обратился Вэрт к Ксавье.

— Конечно! Многие ребята носят такие тетради! — с гордостью воскликнул мальчик, не обращая внимания на предупреждающий знак, который сделала ему девочка. — У нас все, кто постарше, собирают подписи и деньги.

Капитан Вэрт зорко глянул на хозяйку замка.

— Я вижу, здесь, в этой тетради, имена многих почтенных граждан вашего города, — сказал он внушительно. — По-моему, сударыня, вам тоже следовало бы подписаться и дать этим милым детям некоторую сумму.

Он вынул из нагрудного кармана автоматическую ручку и передал госпоже Фонтенак. Та, действуя точно под влиянием гипноза, послушно взяла ручку и вывела на клетчатой странице дрожащими старческими каракулями свое имя. Поставив точку, она начала судорожно рыться в потертой сумочке, лежавшей тут же на кресле. Но сколько бы она ни рылась, в сумке все равно не было денег. Госпожа Фонтенак хорошо это знала и только хотела оттянуть время, чтобы как-нибудь собраться с мыслями.