Вернейские грачи

— Антуан! — вскричала она, наконец, жалобно. — Антуан, где мой кошелек?

По-видимому, Вэрту была уже известна болезненная скупость госпожи Фонтенак, потому что он спокойно остановил руку, потянувшуюся к звонку, и сказал:

— Не стоит вызывать слугу, сударыня. Я охотно ссужу вам необходимую сумму… Сколько вы хотели бы пожертвовать?

— Сколько? — тупо повторила госпожа Фонтенак, все еще находясь в некоем трансе.

— Да, да, сколько же? — нетерпеливо повторил Вэрт. — Мой бумажник к вашим услугам.

— Сто франков, — наконец выговорила старуха. — Сто франков! — повторила она, махнув в пространство рукой.

Порозовев от волнения, мальчик и девочка следили за тем, как американец вынимал из бумажника деньги. Ксавье, шевеля губами, пересчитал их. Потом он аккуратно сложил бумажки, засунул их в тетрадь и снова запрятал ее за пазуху. Поклонясь, грачи собирались уже уходить, как вдруг американец снов подозвал их к себе.

— А кто вас послал, друзья, с этой «Тетрадью Мира»? — спросил он, положив руку на плечо мальчика.

— Кто? Ребята, конечно, — сказал мальчик. — Старшие грачи, — пояснил он, как будто американец непременно должен был знать, кто такие грачи.

Вэрт сделал недоумевающее лицо. Тогда вмешалась госпожа Фонтенак.

— Эго у них здесь, в горах, такая школа. Они зовут ее Гнездом грачей, — пояснила она и тут же добавила: — Они построили ее на моей земле совершенно незаконно…

Но офицер не обратил внимания на ее жалобу.

— Школа в горах! — воскликнул он. — Это очень, очень интересно! Мы мечтаем о такой школе для наших американских ребят… Надо сказать об этой школе моему командиру майору Гарденеру. С ним приехал сын, который, как бы это сказать… ну, тяжеловат на подъем, что ли… И несколько ленив. Такая горная школа могла бы снять с него излишек жира, сделала бы его более деятельным, энергичным… Школа в горах! — повторил, он с энтузиазмом. — Надо будет побывать в вашей школе, друзья мои!

Священник принялся вдруг так энергично подмигивать офицеру, что Вэрт перенес все свое внимание на него.

Воспользовавшись этим, Ксавье дернул девочку за рукав, и ребята выскользнули из комнаты.

Госпожа Фонтенак в это время с горестью думала: если американец и купит Рембрандта, то уж, конечно, вычтет сто франков. Сто франков! На эти деньги можно купить булочек и немного зелени… Старуха вздрогнула от жадности и со злобой взглянула на американца: это он во всем виноват! Это по его милости она выбросила сто франков! И кому же: тем, которые ей так ненавистны!

— Что за знаки вы мне подавали, господин кюре? — спросил между тем Вэрт священника.

— Сэр, вы ни в коем случае не должны отдавать сына вашего командира в эту школу! — взволнован но воскликнул священник. — Это просто безумие!

— Безумие? Почему? Объясните.

— Но ведь в этой школе дети без роду, без племени. Родители их неизвестны, — с жаром начал священник. — Воспитание им дается самое грубое. Внушаются материалистические идеи, дети отвращаются от церкви, от религии. И что удивительного! Ведь этой школой руководит Марселина Берто! Вы ее не знаете, сэр, но нам-то она хорошо известна! Это вдова партизанского командира, особа, которую я за все время ни разу не видел в церкви. Конечно, она коммунистка. Это она, ручаюсь вам головой, послала детей собирать подписи и пожертвования. А раньше они бегали по всему городу и собирали подписи под воззванием Москвы, которое они называли Стокгольмским и о котором вы, разумеется, слышали. Им это прошло безнаказанно, потому что, видите ли, это дети, а дети не ведают, что творят… Но поверьте мне, сэр, эти дети, — священник сделал ударение на слово «эти», — отлично знают, что творят!..

— Гм… это интересно, — сказал американец. — Это весьма интересно! Благодарю вас, святой отец, за сообщение. Учту. — И с безмятежным видом он принялся обрезать ножичком толстую сигару, затем прикурил ее от серебряной зажигалки и прошелся по комнате, брезгливо высматривая наименее ветхое и засаленное кресло. Наконец выбрал и уселся, выставив на середину комнаты ноги в начищенных ботинках.

«Никакого воспитания, — решила про себя госпожа Фонтенак. — Но когда, когда же он заговорит о Рембрандте?» Она не выдержала:

— Итак, вас привел ко мне, если не ошибаюсь, интерес к искусству?

Американец вынул изо рта сигару.

— Интерес… к чему? — изумленно переспросил он.

— Вероятно, вы, как все ваши соотечественники, коллекционируете картины и предметы искусства. И пожаловали в замок посмотреть знаменитую картину Рембрандта, — любезно объяснила госпожа Фонтенак. — Эта картина принадлежит моему семейству уже почти двести лет. Но теперь, в силу сложившихся обстоятельств, я вынуждена с ней расстаться…

«Ага, вот оно что! Ну ладно, будем подыгрывать старухе. Не все ли равно, под каким предлогом завязывать здесь связи», — подумал Вэрт. Он сказал:

— Вы совершенно правы, я именно интересуюсь живописью. И именно… мм… этим самым… Рембрандтом…

— Тогда прошу вас в галерею, — пригласила госпожа Фонтенак, с трудом приподымаясь с кресла, которое цеплялось за нее всеми своими пружинами. «Боже, только бы он не оказался знатоком, только бы не заметил подделки! Прошу тебя, боже!» — молилась она про себя.

Владелица замка могла не бояться: Вэрт отнюдь не был знатоком искусства.

В сопровождении священника они прошли в так называемую картинную галерею — длинную темную комнату в уцелевшем от бомбежек крыле замка. По стенам галереи были скупо развешаны сомнительные копии с известных картин или просто литографии, которые из тщеславия собирал покойный господин Фонтенак. Старая хозяйка останавливалась и величественно указывала на полотна, произнося время от времени:

— Веласкес! А это Веронезе… А это, вы, разумеется, уже угадали, Тинторетто.

— Ага. Так! Изумительно! Превосходно! — механически отзывался Вэрт, обходя военным шагом галерею.

Наконец старуха остановилась у занавешенной зеленым коленкором картины.

— Прошу вас, господин кюре, откиньте занавеску, — томным голосом произнесла она. — Такое сокровище необходимо беречь от влияния слишком сильного света, — добавила она, повернувшись к Вэрту.

Священник отдернул занавеску, и перед американцем открылось черное полотно, на котором только с величайшим трудом можно было разглядеть какие-то силуэты.

— Вот он, Рембрандт! — старая хозяйка от волнения еле держалась на ногах. «А что, если этот янки сейчас отрубит: „Какая гнусная мазня! Не втирайте мне очки, старуха!“ — и уйдет, хлопнув дверью?»

К удивлению и величайшей радости госпожи Фонтенак, ничего такого не случилось. Вэрт твердо помнил, что перед великими произведениями искусства следует хранить благоговейное молчание. Поэтому он стоял очень долго молча перед черным пятном в золотой раме.

— М-могучая картина, — промычал он, наконец, с трудом подобрав подходящее случаю выражение и пряча зевок.