Вьется нить

А мне что думать? Наверно, родственники какие-то объявились в Америке. Узнали, что мы с Авремеле круглыми сиротами остались, и захотели поддержать в беде. Кому спасибо сказать, не знаю. Обратного адреса нет. Проходит месяц, снова пять долларов. И так несколько лет подряд, каждый месяц. Тем, что деньги приходят в конверте, без извещения, как письмо, никого в местечке не удивишь. Так дешевле. А почте это невдомек. Но ни подписи, ни обратного адреса…

В нашем местечке, дитя мое, трудно что-нибудь скрыть. И вот все уже знают, что мне приходят письма из Америки. Судачат между собой, пристают с расспросами, думают и гадают, от кого бы это мне получать письма? Но если я не знаю, так они подавно. Докладывать всякому, что не письма я получаю, а деньги, я не обязана. Пожимаю плечами. Молчу. Поговорят, пока не надоест, и перестанут. Всем хватает собственных забот.

Должно же случиться, одна женщина, как раз неподалеку от меня жила, получила из Америки письмо от мужа, и тот пишет, что видел Вигдора. Живет он неплохо, да только жениться не хочет. К письму был приложен адрес Вигдора, и пусть, мол, жена поступает так, как ей совесть подскажет. И совесть подсказала этой женщине дать адрес Вигдора его матери, и никому другому.

Я снова на улице не могу показаться. Мать Вигдора трещит без умолку, что это я загнала ее сына на чужбину, я поссорила его с отцом и матерью. Она нисколько не сомневается, что письма я получаю именно от Вигдора. Я всегда из кожи лезла вон, чтобы заманить его в ловушку. Она готова поклясться перед самим господом богом, так она говорит, мать Вигдора, что я цыганка, а не добропорядочная еврейская женщина. Ее сына я просто околдовала для того, чтобы без конца тянуть с него денежки. Вот доберется она до начальника почты и откроет ему глаза. Пусть только заглянет в конверт. Кроме объяснений в любви, он и еще кое-что любопытное найдет.

Набралась я смелости и пошла к матери Вигдора. Дверь оставила открытой, стала на пороге. Так и так, говорю, деньги я в самом деле получаю. Но пока что я к ним не притронулась. Не нужны они мне, и я не знаю, чьи они. Мне достаточно того, что я зарабатываю своим трудом. Деньги лежат на хранении у верного человека. Если это деньги вашего сына, я отдам их вам до последнего гроша. Его адреса у меня нет. Спросите, ради бога, у своего сына, посылает ли он кому-нибудь в местечке деньги. «Уже спрашивала, — отвечает мне мать Вигдора. — Отрицает начисто. Но так я и поверила… Знаем мы эти штучки».

Могло ли мне прийти в голову, что из-за моего разговора при открытой двери с матерью Вигдора местечко все закипит, забурлит, не приведи господь! Вот так новость: у меня есть деньги, они лежат на хранении у верного человека! Никто моих денег не считал, но все равно я нежданно-негаданно стала богатой невестой. Свахи рвут меня на части — не только наши местные, из всей округи набежали. Поверишь, даже мой бывший муж ко мне посватался. Я шла с товаром в деревню, к своим заказчикам, а он, гляжу, поджидает меня у криницы на краю местечка. Вдали от посторонних глаз мужчина может позволить себе поговорить начистоту с женщиной, если даже он с нею в разводе. Стал он изливать передо мной свое горе, и вижу, человек правду говорит. Да он весь почернел, как ему не верить? Его третья жена, говорит, настоящая ведьма. Бьет детей смертным боем. Калек она из них сделает. Пусть только я дам согласие, он тут же с ней разведется, мы переждем некоторое время и снова поженимся. Теперь-то он уж будет знать, как меня Ценить.

Никто ведь, не слышал ни того, что он говорил мне, ни того, что я ему отвечала. Так зачем, спрашивается, человеку понадобилось выставлять самого себя на позор? Ему, видишь ли, захотелось мне отомстить. Пусть никто не берет меня в жены. Ай, ай, до чего человек не может понять другого. Мой бывший муж готов мир перевернуть, только бы я не вышла замуж. Но я ведь этого и сама не хочу. Я же говорила ему там, у криницы, небо и земля свидетели, что никогда больше замуж не пойду. Если бы он мне поверил, то не стал бы трезвонить на все местечко про меня и про Вигдора. Сам видел. Сам слышал. Потому и развелся со мной. Я ему по-настоящему никогда и женой не была. Так он говорит. Вскоре, правда, он опомнился, прекратил клевету. А если его тянули за язык, то честно признавался, что виноват передо мной. Но кто ему теперь поверит после того, что он наговорил? Вот и добился: кому только не лень, смеется над ним, смеется надо мной. Такая мне выпала судьба: чтобы вечно попадать людям на язык. Кто только не трепал мое имя? Знай, дитя мое, что очернить человека намного легче, чем обелить. Дай тебе бог уберечься от такого зла — зря сказать дурное слово о человеке.

— Тетя Дрейже, кто же все-таки присылал вам деньги?

— Кто? Присылал, присылал и перестал присылать. Я думаю, мало ли что я думаю… Наверняка я же не знаю. Все равно я ни гроша себе из этих денег не взяла. Но когда пришло время Авремеле жениться, я подумала: пусть невесте не кажется, что он зарится на ее приданое. Вот тогда я и пошла к верному человеку забрать свои деньги, а он дает мне больше того, что я ему доверила. Я, конечно, не хочу брать. А он говорит, иначе нельзя. Проценты, говорит, наросли. Если, думаю, деньги прислал богатый родственник, то он ведь нас обоих имел в виду, меня и Авремеле. Но зачем мне деньги? У меня ведь чулочная машина. А вот Авремеле, как перестанут тесть и теща держать у себя молодых, у него с женой, дай им бог здоровья, будет готов собственный дом. Так оно и было. Мне хотелось, чтобы дом получился красивый, а они какую-то корчму, прости господи, построили. Ты же видишь, дом на четыре улицы, а такие клетушки… С души воротит.

Короче говоря, Авремеле с божьей помощью женился, а мне оставалось только радоваться. Хане-Эстер, спросишь? Я еще тогда обратила внимание, сердечности ей немного не хватает. Но тут уж ничего не поделаешь. Ему любо, и мне не худо. Жених он был хоть куда, немало находилось охотников заполучить его в зятья, но сватов я от него отваживала. Сколько раз говорила Авремеле: «Не думай о деньгах, не гоняйся за знатностью. Невесту выбери себе по душе». Вот и выбрал себе Хане-Эстер. Ничего дурного не скажешь. Другой такой труженицы во всем мире не найти. Какой дом ведет! Правда, могла бы себе позволить и прислугу нанять. Не хочет. Мне и дотронуться ни до чего не дает. Ну, девочки иногда посуду помоют. А так все сама.

Никогда мне не было так хорошо, как в тот год, когда Авремеле женился. Он сидит на всем готовом у тестя с тещей, дом ему строится, а я за своей чулочной машиной песни распеваю. Люди ко мне добры. За то, что я веселая. Грехи мои вроде забыты. Порой старая женщина заглянет ко мне в окно: «Все поешь? Ну и пой на здоровье. Пусть бог тебе поможет». Я верила, что и впрямь бог мне поможет. Спокойно доживу свой век у чулочной машины. Было бы здоровье, Что мне еще надо?

Так вот, проходит однажды мимо почтальон и подает мне в открытое окно письмо не письмо, длинное какое-то, вроде коробочки. Показывает пальцем, чтобы я расписалась на бумажке, и пошел дальше. Неприветливый был человек. Смотрю — адрес мой. Фамилия моя. И для ответа адрес есть. Только написан он по-заграничному Я и в русском не очень сильна. Правду сказать, в еврейском тоже. А тут я совсем как слепая. Догоняю почтальона. Он повертел коробочку в руках, долго всматривался в обратный адрес, сам, видно, был не мастер читать по-заграничному, и все же я от него узнала, что письмо от Вигдора.

Прижимаю коробочку к сердцу, бегу домой. Коробочка картонная, только провести ножом по краю… Но я этого не делаю. Не могу я открыть коробочку. Я бросилась лицом в подушку. Не чувствую ни рук, ни ног. В местечке никто уже Вигдора и не вспоминает. С отцом и матерью он давно помирился, взял их к себе. Уже сколько лет живут вместе.

Словом, Вигдор мне свою карточку прислал, вон ту самую, что я тебе показывала. И письмо приложил: так, мол, и так, ему уже за тридцать, а семьей он все еще не обзавелся. А я тоже одна. Он давно знает, что с мужем я развелась: «Мы с тобой суженые, — пишет мне Вигдор, — по всему видно». Мой брат Авремл, пишет он взрослый человек и в моей опеке больше не нуждается Так вот, если я его, Вигдора, еще не забыла и сразу ему отвечу, он немедленно вышлет шифскарту, чтобы я к нему приехала. «Твой любящий жених Вигдор» — так он подписал свое письмо. Ты думаешь, это все? Хотя подпись он поставил, он пишет еще и пишет. Он опасается не вышла ли я снова замуж. Если это так, то… боже мой, что он мне пишет… Откуда только берутся у человека такие слова? Я могла бы показать тебе это письмо, вот здесь, в ящике оно у меня лежит. Но ты еще очень маленькая, куда тебе читать такие слова? Рай и ад в письме Вигдора. А я где? Меня кидает из рая в ад и снова в рай. Не стану скрывать, я еще никогда не плакала так, как в тот день, разве лишь когда маму похоронила. Вигдор, ой Вигдор… Не свою горькую долю я оплакивала, в слезах свою глупую надежду топила, да не потопила.

Десять лет они накипали во мне, невыплаканные слезы. Имя им было «Вигдор». Ах ты милая моя, как он мне памятен, тот счастливый день, когда Вигдор позвал меня к себе. Я ведь его мизинца не стоила. До сих пор не пойму, как я могла так поступить, выйти замуж за чужого мужчину. А теперь что, когда я уже старая, чуть ли не тридцать мне было, — теперь вешаться Вигдору на шею? Сердце мне подсказывало: нет, не суждено мне счастье.

Я подняла голову от подушки, и тогда только по-настоящему забил родник. Я боялась, как бы кто ко мне не зашел. Вылезла в окно и повесила на двери замок, как будто меня нет дома. Потом влезла обратно, закрыла окно изнутри, задернула занавески и, плача, провалялась в постели, одетая, до поздней ночи. Ой, как это помнится, все помнится, каждая минута помнится. Мне казалось, вместе со слезами из меня жизнь уходит. Я почувствовала страшную слабость, вот мне конец. И поверишь, вдруг уснула. Спала крепко. До самого утра ни разу не просыпалась. А когда открыла глаза, почувствовала, что меня переполняет счастье. Я бросилась к зеркалу. Висело у меня на стене небольшое зеркало, наверно от бабушки еще осталось. Но я в него и не смотрелась. Не до того было. А вот в тот день смотрю я на себя в зеркало: лицо розовое, свежее, ни одной морщинки не вижу, как бы ни присматривалась. И вчерашние слезы никакого следа не оставили: нос как нос — не опух, не покраснел, и подушечек под глазами нет. Я здоровая была, никакая напасть меня не брала. А потом, что я тебе скажу, дитя мое, когда душа омывается слезами, случается, что и лицо светлеет.

Я надела свое субботнее платье, ты же его видела на карточке, красивое у меня было платье, модное, с высоким воротничком. До того один только раз надела его, у Авремеле на свадьбе. Для того и сшила. Волосы я зачесала кверху и уложила их так, чтобы видно было, какие они густые и мягкие какие. Вигдору мои волосы очень нравились. Правда, когда я его невестой была, я их заплетала в косы. Парень — это не то что девушка. Хотя ему было девятнадцать лет, Вигдор всякие детские забавы выдумывал. Ухватится за конец моей косы и усы выложит себе из нее над верхней губой. И хохочет. А то: «Дрейзеле, — так он меня звал, — склони ко мне свою голову, Дрейзеле! — Он расплетает мои косы и делает себе из них бороду: — Я дед. Не выходи за старого, Дрейзеле. Зачем тебе дед?» И снова смеется. Думаешь, я была умнее? Я ведь с Вигдором в лошадки играла. Он держит меня за косы, а я бегу. Вырываюсь, встряхну головой, и вот косы уже впереди. Он меня догоняет, и игра начинается сначала. Бежали так, бывало, до самого леса. Да, к чему это я? Да вот к тому, как я красиво причесалась. Красиво, но никаких кос. Не хочу притворяться перед Вигдором, что я так и осталась семнадцатилетней. Он меня уже и не девочкой видел. Лучше бы не видел. Ах, горе, горе… Короче говоря, я поехала в город, сфотографировалась и отправила Вигдору карточку. Письмо тоже написала. Коротенькое. Какой я писец?