Вьется нить

В тот поздний час, когда Фира под руку с Виктором возвращалась к нему домой, опыт ее по части портретов был еще весьма невелик. Вернее, она сама походила на модель, не знающую своего лица. Рядом с ней был Виктор, которого, как ей тогда казалось или как она старалась внушить себе, она любит. Для того и приехала в Киев, чтобы соединить себя с ним на вечные времена.

Подойдя к дому, Виктор долго и тщетно шарил в карманах. Он забыл вложить в один из них ключ от входной двери. Что было делать — пришлось постучаться в темное окошко хозяйкиной комнаты. Они слышали, как в доме что-то проскрипело, прогрохотало — на кухне зажегся свет. Хозяйка, заспанная и растрепанная, открыла им. И все же в ее примятом подушкой лице — правая щека вся в морщинах — бодрствовало старушечье любопытство к тому, чем обычно кончается — со свадебным ужином или без такового — всякая любовная игра.

Возможно, что, если бы хозяйка была не столь любезна, если бы она ворчала, возмущалась, Фира смирилась бы с тем, что ей предстояло и к чему она внутренне была готова, когда собиралась в Киев. И жизнь ее покатилась бы по заботливо утоптанной колее. Но именно от благодушия по-кошачьи облизывающейся хозяйки Фиру будто током ударило, и она бросилась к ней, как утопающий, хватающийся за соломинку:

— Можно у вас переночевать одну ночь?

Любопытство вмиг исчезло с лица хозяйки, словно вытерли запотевшее стекло.

— Конечно, можно, — торопливо, будто опасаясь, что Фира передумает, кивнула хозяйка и посмотрела на нее с многозначительной усмешкой, видимо, долженствующей означать: «Мы, женщины, понимаем друг друга…» И добавила: — Поцелуйтесь на прощание, я отвернусь.

Фира, не глядя, коснулась губами щеки Виктора, а он в ответ чмокнул ее куда-то между глазом и носом. Так они в ту ночь и расстались.

Войдя с девушкой в свою комнату, хозяйка изъявила Фире свое одобрение:

— Так и надо. Умница. Витя чудесный парень, что и говорить. Не одна девушка польстилась бы на такого мужа. И все-таки не лишнее, пока суд да дело, сбегать в загс. Молодого жеребца надо прежде всего стреножить.

Хозяйку, видимо, распирало от нравоучительных сентенций, которые она готова была обрушить на Фиру, пусть знает, как жить на свете, — «а то мужчина, хоть самый распрекрасный, всегда охоч до сладенького, а потом расхлебывай…». Однако окаменевшее лицо незнакомой девушки и ее упорное молчание умерили хозяйкин пыл. «Кто их поймет, нынешних», — наверно, подумала она, как во все времена обычно думают старики. Устроив Фиру на ночь, хозяйка ушла спать в маленькую комнатушку при кухне.

Конечно, ни спящему Вите, ни спящей хозяйке не снилось, что в пять часов утра Фира, словно вор, проберется на кухню, возьмет свой рюкзачок, который с минуты ее появления в доме лежал забытый на табуретке, и уйдет с намерением оставить город, в который только накануне приехала. Лишь записку сунет в дверную щель:

«Возвращаюсь в Харьков. Иначе не могу. Это была ошибка. Прости».

Тем не менее такой сон был бы в руку.

Фира отправилась прямо на вокзал. Денег у нее едва хватало на билет и на два-три обеда в столовке. Она ни на минуту не задумывалась о том, что будет с нею дальше. Только бы успеть убежать… Убежать от доброты Виктора, которой она не достойна. До вчерашнего дня Виктор был ее судьбой, ее надеждой, а теперь… теперь все пошло прахом. Она надругалась над своим счастьем. Предала Виктора. Растаяла от взгляда, от улыбки краснобая, пожирателя сердец, ловца женских душ. Она судорожно искала слова, чтобы опорочить в собственных глазах того, которого — тут уже ничто не могло ей помочь — она полюбила. Более того: для нее уже не оставалось сомнений в том, что именно он ее первая любовь. Виктор? Виктор — это вина, раскаяние, стыд — все, что угодно, но никак не любовь. Жизнь началась для нее со вчерашнего вечера.

Она бродила по улицам под палящим солнцем, не думая о том, куда идет. Было грустно, и вдруг со дна души поднималась неудержимая радость. У нее кружилась голова от страха и надежды. Она боялась встретить Виктора. Она надеялась встретить того, другого, который вовсе не краснобай (слова его искренни, потому и красноречивы), не пожиратель сердец, не ловец душ. Из-за голов и спин к ней было обращено такое чистое, благородное лицо, такой углубленный взгляд, губы так тихо, смущенно улыбались. Да ведь это он прислушивался к себе так же, как она, — вдруг озарило Фиру, — и сомневался так же, как она, может ли произойти такое, допустимо ли это… Он ведь знал, что она приехала к Виктору Голубкину…

В растерянности, чтобы скоротать время, она встала в какую-то очередь на улице и стала двигаться вместе с ней, пока не ударил в ноздри запах подгоревшего сала. Фира обрадовалась: вот где можно укрыться.

Она села за столик, покрытый линялой клеенкой, выхлебала тарелку жирного, горячего борща, в котором даже обнаружила кусочек мяса; с неожиданно проснувшимся аппетитом обгрызла и несколько косточек на второе, сдобренных желтоватой жидкостью. Пожилая женщина в синем фартуке схватилась за пустую тарелку прежде, чем Фира успела в последний раз опустить в нее ложку, и наскоро провела тряпкой по проплешинам не вполне чистой клеенки. На колени к Фире посыпались крошки: недвусмысленный намек — нечего рассиживаться, и другим поесть надо..

Фира вышла на улицу и лицом к лицу столкнулась с Яшей.

Весь день они бродили по улицам. Яша волочил ее рюкзак. Не стал взгромождать его на плечи, а тащил за ремень, и рюкзак то и дело бил его по ногам. От этой неловкости Фира почувствовала к нему еще большую близость.

Яша посетовал, что в прошлую ночь с ним не было Фириного рюкзака.

— А зачем он был нужен вам?

— Я бы запихнул в него луну, и мне бы не пришлось смотреть на нее снизу вверх. Чуть шею не свернул.

— Не понимаю…

— Да вот пришла такая фантазия в голову. Не хотелось ночевать дома. Всю ночь просидел в сквере на скамейке и переглядывался с луной. Но когда мне представилось, что я становлюсь таким же круглым, как она, я испугался и малость вздремнул.

— А почему вы не пошли домой? — в простоте душевной спросила Фира и почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо. А стоило Фире покраснеть, так уж от шеи до корней волос. Она знала за собой эту слабость. Так, собственно, краснеют почти все люди с очень белой кожей. Фира совсем растерялась. Какое ей дело до того, дома ли он был или еще где… Как это глупо получилось.

Яша не спешил с ответом на ее вопрос. Она с надеждой подумала: «Он, кажется, не заметил, что я покраснела». А Яша, помолчав, спросил в свою очередь:

— У вас есть при себе зеркальце? Нет, не водится? Жалко. Посмотрели бы, как разлился по вашей голове закат. Золото на золоте — это, оказывается, здорово.

Фира, готовая отпарировать шутку, подняла на него глаза из-под опущенных ресниц. И увидела растерянную улыбку на серьезном, как бы прислушивающемся к себе лице. И затаенную робость в глазах. Это было то же самое выражение, которое она заметила у него вчера, когда выпивали за ее здоровье.

— Почему я не пошел домой? — неожиданно вернулся Яша к ее вопросу. — Да ни почему. А с вами не бывает такого?

Чего «такого»? Что он имел в виду? Фира внутренне заметалась. Чтобы с этим покончить, она деловито стала прощаться:

— Ну, мне пора. — А в горле пересохло от волнения. — Я уезжаю обратно в Харьков. Навсегда…

Выражения растерянности на лице Яши как не бывало. Не успела она опомниться, а он уже держал ее за руку и вместе с ней — бегом к трамваю. Когда она, уязвленная его панической решимостью выпроводить ее из Киева, уже сидела в вагоне трамвая, Яша, как нечто само собой разумеющееся сказал с удовлетворением: