Вильям Вильсон

Протест Вильсона был для меня источником больших затруднений, тем более что, несмотря на то, что я считал своей обязанностью публично бравировать его претензиями, в глубине души я чувствовал, что боюсь его. Кроме того, я не мог не уважать его за уменье поставить себя на равную непринужденную ногу со мной, что и было доказательством его настоящего превосходства – между тем, как с моей стороны существовало только постоянное усилие не очутиться в подчиненном положении. А, между тем, только я один замечал это превосходство или, вернее, равенство; наши товарищи вследствие какого-то необъяснимого ослепления даже и не подозревали о чем-либо подобном. И действительно, его соперничество, его противодействие и в особенности его вмешательство в мои планы имело совершенно частный характер. У него, по-видимому, совершенно отсутствовало честолюбие, которое возбуждало во мне жажду власти, и та страстная энергия, которая давала мне возможность ее осуществить.

Можно было думать, что в этом соперничестве он руководится только одним странным желанием пойти в разрез с моим мнением, изумить и больно задеть меня; хотя в некоторых случаях я не мог не заметить с смешанным чувством изумления, унижения и гнева, что он примешивал к своим оскорблениям, дерзостям и противоречиям, совершенно не подходящую и потому страшную неприятную для меня снисходительность и нежность. Я мог объяснить такое странное поведение с его стороны, только предположив, что оно является результатом полного самодовольства, позволяющего себе вульгарный тон покровительства.

Может быть, эта последняя черта в поведении Вильсона в соединении с тождеством наших имен и случайным одновременным поступлением в школу – и была причиной возникновения в старших классах убеждения в том, что мы братья. Обыкновенно они не особенно вникали в дела учеников младших классов. Я уже говорил, или должен был сказать, что Вильсон не находился ни в какой даже самой отдаленной родственной связи с моей семьей. Но, несомненно, если бы мы были бы братьями, мы должны были быть близнецами; потому что случайно, уже после того, как я покинул школу доктора Брансби, я узнал, что мой однофамилец родился 19 января 1813, что представляет замечательное совпадение, так как мое рождение приходится в это же число.

Может показаться странным, что, несмотря на постоянную боязнь, внушаемую мне соперничеством Вильсона и его невыносимым духом противоречия, я все-таки не мог его ненавидеть в полной мере. Почти всякий день между нами происходила ссора, в которой, уступая мне публично пальмы победы, он старался все-таки до некоторой степени дать мне почувствовать, что не я, а он заслужил их; как бы то ни было, но с моей стороны чувство гордости, а с его – сознание собственного достоинства заставляло нас твердо держаться определенных рамок приличия, несмотря на то, что в наших характерах было достаточно точек соприкосновения для пробуждения такого чувства, которому только принятые нами взаимные отношения мешали перейти в дружбу. И действительно, мне очень трудно определить или описать мои настоящие чувства к нему; они составляли очень причудливую и разнородную амальгаму – из враждебности, не перешедшей еще в ненависть, из уважения, почтения, боязни и сильного, тревожного любопытства.

Совершенно излишне прибавлять, для сведения моралиста, что мы с Вильсоном были неразлучными товарищами.

Без сомнения эти ненормальность и двуличность наших отношений и преплавляли все мои многочисленные явные и скрытые нападки на него в формы иронии и карикатуры (шутовство тоже может наносить тяжелые раны), отнимая от них характер настоящей определенной враждебности. Но, несмотря на все мои усилия, я не всегда достигал на этом поприще полного торжества, хотя все мои планы были очень остроумно задуманы, так как у моего однофамильца в характере было много той строгости, соединенной с сдержанностью и спокойствием, которая, наслаждаясь уколами своих шуток, никогда не показывает своей Ахиллесовой пяты и совершенно недоступна для насмешек. Я мог найти в нем только одну уязвимую точку, а именно один физический недостаток, происходящий, может быть, от какого-нибудь конституционального поражения и которым менее ожесточенный противник никогда не стал бы пользоваться для своих целей – у моего соперника наблюдалась слабость голосового аппарата, вследствие которой он мог говорить только очень тихим шепотом. Я же всегда старался извлечь из этого недостатка все возможные для меня выгоды.

Вильсон платил мне тою же монетой и, кроме того, у него в распоряжении был особый вид хитрости, которая ужасно раздражала меня. Как ему удалось догадаться, что такое незначительное обстоятельство будет бесконечно волновать меня, составляет вопрос, который я никак не мог решить, но как только оно было им найдено, он стал упорно пользоваться этим средством пытки. Я всегда питал отвращение к моей несчастной, неизящной фамилии и к моему плебейскому, тривиальному имени; оно терзало мой слух всякий раз, как меня вызывали, и, когда в первый же день моего поступления в школе появился другой Вильям Вильсон, я стал ненавидеть его за то, что он носит такое же имя и еще с большим отвращением стал относиться к нему, потому что оно было именем совершенно постороннего человека, из-за которого оно будет произноситься вдвое чаще, который будет постоянно вместе со мной, и дела которого в повседневной жизни школы, вследствие этого несчастного совпадения, очень часто и неизбежно будут смешиваться с моими.

Чувство возмущения, возбужденное этим обстоятельством, обострялось все более и более при всяком случае, освещавшем нравственное, или физическое сходство между моим соперником и мною. В то время я еще не знал о замечательном факте тожественности нашего возраста; но я видел, что мы были одинакового роста, и даже пришел к заключению, что между нами существует большое сходство, как в общем облике, так и в отдельных чертах лица. Меня также раздражали слухи, ходившие о нашем родстве и считавшиеся достоверными в старших классах. Одним словом, ничто не могло так взволновать меня (хотя я с величайшим старанием старался скрыть причины моего волнения), как намек на какое-нибудь сходство между нами, – касался ли он нашего развития, личности, или происхождения; но на самом деле я не имел никакого основания думать, что это сходство (за исключением факта родства и всего того, что умел находить только сам Вильсон) было когда-нибудь предметом каких-нибудь комментарий, или когда-нибудь замечалось нашими товарищами по классу. Для меня было ясно только то, что оно служило предметом внимательного наблюдения для Вильсона во всех своих проявлениях, так же, как и для меня; но что, при подобных обстоятельствах, он мог извлекать из этого сходства массу раздражавших меня мелочей – я не могу приписывать ничему другому, как я уже сказал выше, как только его необыкновенной проницательности.

Он отвечал мне, стараясь всегда в жестах и словах копировать меня – и всегда прекрасно исполнял эту роль. Ему не трудно было скопировать мой костюм, точно так же, как усвоить себе особенности моей походки и манер; несмотря даже на свой физический недостаток, он научился подражать и моему голосу.

Конечно, он не пробовал сравняться со мной в силе звука, но тон его был тожествен с моим, и, несмотря на то, что он говорил тихо, его голос был, как бы эхом моего.

Как сильно это в высшей степени интересное подражание (потому что я не могу назвать его карикатурой) мучило меня, трудно даже представить себе. У меня было только единственное утешение в том, что это подражание, по-видимому, замечалось только мной одним, и что мне приходилось переносить таинственные и саркастические улыбки исключительно только моего однофамильца. Довольный произведенным на меня эффектом своих уловок, он втайне наслаждался нанесенными им мне уколами и, по-видимому, относился с презрением к тем знакам публичного одобрения, которые ему так легко было получить за свои остроумный выдумки. Но, как наши товарищи не догадались о его намерениях, как они могли не заметить его отношения ко мне и не присоединиться к его насмешливому третированию меня, в течение многих месяцев представляло для меня неразрешимую загадку и служило источником беспокойства. Может быть, очень продолжительная постепенность подражания сделала его незаметным, или, может быть, моя безопасность в этом отношении обусловливалась мастерством исполнения, в котором подражатель руководствовался не буквой (доступной наблюдению толпы), а, к моему величайшему удивлению и огорчению, воссозданием духа оригинала.

Я уже говорил несколько раз о мучительном для меня покровительственном тоне с его стороны и о его частом и услужливом вмешательстве в мои поступки. Это вмешательство принимало иногда неприятный характер совета, который, хотя и не давался открыто, но подразумевался или внушался. Я принимал его с отвращением, которое усиливалось с каждым годом. Тем не менее, я считаю своим долгом признать, что даже и в эту отдаленную эпоху я не могу припомнить ни одного случая, в котором внушения моего соперника были бы (как это совершенно естественно могло быть в возрасте не богатом опытом и недостаточно зрелом) ошибочны и безрассудны; наоборот, его нравственное чувство, а также и способности, и светский такт были гораздо тоньше моих, и что, конечно, я был бы в настоящую минуту лучшим и потому более счастливым человеком, если бы я не так часто отвергал его, произносившиеся многозначительным шепотом, советы, которые были для меня в то время так ненавистны и к которым я относился с величайшим презрением.

Таким образом, мало-помалу во мне укреплялся протест против его возмутительного надзора, и я с каждым днем все более и более ненавидел то, что считал с его стороны невозможною дерзостью. Я говорил уже, что в первые годы нашего товарищества, мои чувства к нему могли легко перейти в дружбу, но в продолжение последних месяцев моего пребывания в школе, хотя он и меньше надоедал мне своими обычными приемами поддразнивания, мое отношение к нему сделало поворот в сторону положительной ненависти.

Как мне кажется, ему удалось это заметить при одном обстоятельстве, и с тех пор он стал меня избегать, или старался сделать вид, что избегает.

Почти в то же время, если мне только не изменяет память, у нас произошла с ним бурная стычка, во время которой он, выйдя из рамок своей обычной сдержанности, говорил и поступал с совершенно несвойственной ему развязностью. Тогда-то я открыл, или мне показалось, что я открыл в его разговоре, в манере и в его общем облике то, что сначала заставило меня содрогнуться, затем глубоко заинтересовало меня, вызвав в моем представлении какие-то неясные видения моего раннего детства, какие-то странные, смешанные мимолетные воспоминания о том времени, о котором моя память не сохранила никаких сведений. Всего лучше я могу определить это гнетущее ощущение, сказав, что мне трудно было отделаться от мысли, что я уже как будто раньше, в какую-то очень отдаленную эпоху знал моего однофамильца. Эта иллюзия, во всяком случае, исчезла так же быстро, как и появилась, и я упоминаю о ней только для объяснения моего последнего разговора с моим alter ego.